«Разрыв» рассказ

 разрыв обложка

Разрыв читать PDF-книгу

Разрыв

 

В ТОТ ДЕНЬ Я, помнится, шла по делам. День был зимний, но не морозный, и скорее походил на осень: влажные бесснежные улицы и тротуары, ветер, сумерки, дрожащие в лужах фонари. Я шла, сосредоточенно глядя себе под ноги, и в голове была только одна мысль – о том, куда и зачем я иду. Данное свойство натуры – сохранять повышенную концентрацию на важном и нужном в  конкретный момент, не отвлекаясь каждую минуту на мелочи, безделки, посторонние предметы и мысли – было не врожденным, но приобретенным путем усилий и длительных тренировок.

Дорогу, по которой я теперь шла, я давно изучила, как свои пять пальцев, ежедневно по нескольку раз на дню проходя из конца в конец длинную прямую линию улицы с частыми ответвлениями никогда не нужных мне переулков. Эти переулки перестали существовать для меня в результате многих умственных упражнений, точно так же как постепенно отодвинулись на дальний план все здания, которые мне приходилось миновать по пути, с их бесконечными пестрыми вывесками и витринами, а вместе с ними и многочисленные прохожие в разнообразных одеждах, идущие в большинстве своем, как и я, по делам.

В тот день все шло отлично, просто замечательно, до тех пор, пока я в своем стремительном движении не поравнялась с ароматом, который буквально остановил меня на ходу. Я прошла сквозь него, как сквозь узкую полосу тумана, в которую попадаешь всего на несколько секунд.  Потом я остановилась так резко, как не ожидали столь же стремительно идущие следом за мной. Кто-то легонько подтолкнул меня в спину, и прямо над ухом я услышала сдавленно-раздраженное: «Черт!»

Но я не обращала внимания на подобные мелочи. Весь мой ум, все существо было занято теперь другим: не разворачиваясь, я сделала несколько шагов назад, рискуя натолкнуться на сзади, и аромат появился снова –  невозможно притягательный запах только что сваренного кофе и свежей выпечки. Ничего особенного, казалось бы? Это встречается на каждом шагу, подумает кто-то, и будет, наверное, прав. Но в нем было что-то магическое, невероятно влекущее, так что я просто не смогла пройти мимо…

Я посмотрела в ту сторону, откуда тянулся этот  чудесный запах. Над небольшой дверью с тонированными стеклами в филенках была скромная, ничем  не примечательная вывеска, где  на фоне цвета кофе с молоком кофейными буквами значилось одно только слово: «Кафе».

Я сразу представила себе, как уютно и тепло сейчас за этой дверью, и как хорошо было бы теперь тихо и спокойно посидеть в мягком полумраке за маленьким столиком, вдыхая аромат свежего  кофе и горячих булочек.  Искушение оказалось сильнее меня. Я тотчас ощутила, как замерзла и проголодалась за весь день. «Всего одна  чашечка кофе, — сказала я себе. – Это не займет много времени, и ничего не случится оттого, что я зайду сюда на несколько минут». С самого утра у меня во рту не было ни крошки, и только деловые разговоры вертелись на языке.  Всего одна только чашечка…

Я взялась за ручку двери все еще не вполне решительно, помедлив секунду и побеждая в себе последние сомнения.  Еще можно было отказаться, развернуться и идти своей дорогой, но искушение, повторюсь, оказалось сильнее меня.  «Ради чего тогда вообще жить, когда даже самые простые радости оказываются недоступны, — рассуждала я, искренне жалея себя, в то же время прекрасно понимая, что сложность состоит не в этом. И причина, по которой я отказывала себе, кроется исключительно во мне же: у меня были деньги, и время тоже было –  если речь шла только о чашке кофе с булкой – но проблема  заключалась в том, что у меня не было никаких гарантий, что этой чашкой кофе все и ограничится.

Однако я потянула за ручку, открыла дверь и переступила порог.

В ТОТ ЖЕ САМЫЙ миг яркий свет хрустальных люстр, висевших под потолком, и хрустальных бра на стенах буквально ослепил меня –  ведь я ожидала увидеть совсем иное. Изнутри помещение оказалось гораздо больше, чем можно было предположить, глядя снаружи, и совсем не отличалось тем уютом, который я  успела себе вообразить.   На первый взгляд оно больше напоминало какой-то холл гостиницы или фойе театра. Здесь было светло, просторно и абсолютно безлюдно.

Я остановилась на пороге. Вдруг что-то перещелкнуло у меня в мозгу, и я окончательно утеряла все ориентиры.  Я стояла, не вполне понимая, куда  попала и что мне следует делать дальше. Точно так же, как позабыла, куда шла и зачем. Все это постепенно терялось где-то позади меня, вдалеке-вдалеке, на том расстоянии, которое никак не приближено к настоящему и может встретиться с будущим только в прошлом. Это означает, что только после того, как произойдут  все события, которым суждено и только еще предстоит произойти, мы сможем узнать  их истинное значение в отношении к будущему.  Это означает, что резко возрастающее число возможных вариантов абсолютно не дает предсказать ни  дальнейшее развитие событий, ни их итог.

Из-за стойки показалась женщина в возрасте, всем своим видом и манерой держаться напоминавшая скорее хранительницу музея, чем официантку, которая тотчас дружелюбно пригласила меня войти и располагаться, где мне будет удобнее.

— Кофе желаете? – поинтересовалась она. – Черный или со сливками? И еще булочку возьмите, только что испекли, еще горячие. Сколько вам? Одну? – Женщина доброжелательно заглянула мне в глаза, и прибавила: — Возьмите лучше две, они такие вкусные! Правда-правда.

Я не успела ничего ответить словами. Но по выражению моего лица она видимо успела сделать какие-то выводы и удалилась на кухню, сообщить о заказе,  так и не заручившись моим согласием.

Сев на краешек мягкого диванчика со спинкой, я сняла с плеча свою сумку, положила рядом и осмотрелась. Как я уже сказала, помещение  больше напоминало холл какого-нибудь отеля или театра, не слишком шикарного, но достаточно большого. К тому же у противоположной от входной двери стены был зачем-то установлен турникет, какие обычно бывают в метро. Все предполагаемое пространство за турникетом было скрыто плотными гобеленовыми портьерами темно-зеленого, хвойного цвета от потолка и до самого пола. А может, там и не было ничего? Просто портьеры, а за ними – стена.

За последнее время я давно привыкла к многим странностям жизни, и принимала разнообразные стремления людей как-то выделиться и быть не такими как все просто как данность, не переставая все же удивляться – зачем?

Вскоре появилась официантка с подносом.  Она принесла мне мой «заказ».  Накрывая на стол, она улыбалась мне, словно бабушка родной любимой внучке, которая редко навещает ее.

— Здесь сахар, — сказала она, пододвигая ко мне сахарницу, — а здесь вот сливки, если хотите.

Она заглянула мне в лицо и улыбнулась.

— Ну-ну, не стесняйтесь, — зачем-то сказала она, потому что я не испытывала никакого стеснения. – Кушайте спокойно. Все  будет хорошо.

Она присела на диванчик напротив и продолжила:

— Я смотрю, вы замерзли, поэтому в кофе я добавила вам капельку рома. Совсем капельку, надеюсь, вы не против?

Я кивнула, соглашаясь.

К белому фартуку официантки был приколот бейджик с одним только словом: «Лидия». Мне всегда нравилось это имя – имя для женщины с карими глазами, такой вот доброй и внимательной, как та, что сидела теперь передо мной.

— Если вам еще что-нибудь понадобиться, позовите меня, — сказала она, поднимаясь. – Приятного аппетита.

Лидия ушла, и я осталась наедине со своей столь желанной чашкой кофе. Больше во всем помещении не было ни души. Было очень тихо, очень чисто, очень светло. И тут не знаю, что это вдруг на меня нашло, но я чуть не расплакалась – столь безграничной показалась мне  доброта женщины по имени Лидия –  совсем не заслуженно проявленная ко мне.

Так я окончательно сбилась с пути, четко обозначенного передо мной с утра и до вечера.  И вновь день, который должен был закончиться известным образом в известное время, больше не имел конца.  Я снова свернула со своей  дороги, на которой только и могла судить о себе, как об отдельной единице пространства, существующей по известным законам. Теперь же всякие связи распались, и мгновенно  возросшее количество вариантов…

Я сидела, глядя в черную неподвижную глубину  кофейной чашки, боясь нарушить своим вторжением этот идеальный баланс черного и белого, жидкого и твердого,  туманного и ясного….  Понимание красоты, заключенной в предметах, неожиданно открылось мне, породив вместе с восхищением странное чувство осознания закономерности страданий. Это было именно чувство, которое поэтому сложно высказать и описать.  Я как будто ощущала, что среди всей этой открывшейся мне теперь красоты, всякое мое присутствие является лишним, что оно не несет в себе ничего, кроме разрушения данной, сложившейся до меня ситуации и картины, а ее вынужденное разрушение не даст ничего кроме страдания ни ей, ни мне.

Внезапно меня охватило глубочайшее одиночество. Это чувство было так неожиданно и так сильно, что я едва не вскрикнула – так больно сжалось сердце от какой-то невыносимой душевной судороги. Что это вдруг со мной? Ведь еще совсем недавно мне казалось, что жизнь моя, наполненная событиями и людьми, вошла наконец в глубокое русло незамутненного спокойствия, а ровный горизонт будущего просматривается далеко вперед.

Неужели все это было и остается ошибкой? Внезапная катастрофическая пустота разверзлась кругом, разом поглотив все, что было ценного, значимого и понятного в моей жизни. Один за другим на моих глазах тонули теперь выстроенные мною с таким трудом  корабли уверенности и благополучия,  и счастья, разделенного на двоих. Я не могла ничего предпринять, чтобы как-нибудь остановить эту живую картину  кромешного низвержения в Мальстрем. И сердце мое наполнилось вдруг бесконечной жалостью, но не к себе, как ни странно, а ко всему вокруг. Булочки, свернувшиеся на блюдце, словно маленькие котята – разве можно было их есть? И кофе пусть останется целым и нетронутым в чистой белоснежной чашке на чистом блюдце с салфеткой. Кусочки сахара, пока еще существующие  в своем первозданном виде, пусть тоже сохранятся таковыми как можно дольше. И если кто и растворит их в кофе, чему, разумеется,  невозможно помешать, то, по крайней мере, пусть это буду  не я.

Неожиданно на стене над турникетом зажглось электронное табло. Зеленая бегущая строка сообщала, что сегодня в Камерном театре состоится музыкальное представление «Маленькие трагедии». Был указан автор музыки, основной состав артистов,  что-то еще…

И мне вдруг очень захотелось попасть в этот театр, именно сегодня. Я больше не противилась своим желаниям, потому что понимала, что ничего уже не могу повернуть вспять, и что в любом случае сегодня произойдет то, что должно случиться, каким бы нелепым или невероятным не казалось это на первый взгляд.

Я тотчас направилась к стойке, где Лидия расставляла в шкафчики чистые чашки и блюдца.

— Скажите, — обратилась я к ней, — где находится этот театр? –  указав  глазами на табло.

— Он здесь, — ответила Лидия. –  А вы хотите попасть на спектакль?

— Да, очень!

— У вас есть пропуск? – зачем-то задала Лидия этот странный вопрос.

— Какой пропуск? – не поняла я.

— Значит, нет. Но ничего страшного,  — тотчас успокоила меня Лидия, — я пропущу вас по билету, хотя это и не в наших правилах. Я вижу, что вы хорошая девушка, и непременно придете снова.

— …

— Сколько  вам? Один?

— Да. Нет… Лучше два. Можно два?

Лидия положила на стойку два билета.

— Это хорошие места, — сказала она.

— Сколько с меня? Включая кофе и булочки.

— Но вы ничего не кушали, — сказала Лидия огорченно, — так что я не стану брать с вас денег.

— А за билеты?

— И билеты возьмите. Приходите, начало ровно в семь. Не опаздывайте.

— Спасибо, — поблагодарила я, не зная, чем еще отплатить.

Я ВЫШЛА на улицу, посмотрела на часы – до спектакля оставалось меньше часа. Я вытащила из сумки телефон. Набрала номер по памяти и, когда на том конце взяли трубку, не дожидаясь ответа, сказала:

— Привет!

Голос ответил неуверенно:

— Да…  – потом: — Это ты? Но почему вдруг…

Я понимала, что он думает об экране своего телефона, на котором высветился мой номер.

— Не обращай внимания, это мой псевдоним, — пояснила я, предупредив расспросы.

— Анастасия? Но почему? Это имя совсем тебе не подходит, тебе не кажется?

— Не важно. И потом, это не имя…

— Все-таки это невозможно… —  перебил он.

— Не бери в голову, — остановила я, потому что хотела поговорить совсем не об этом, — это я попросила телефонного оператора, чтобы мой номер на всех телефонах определялся  буквами, вот и все. «Анастасия» в кавычках – это мой номер, заметь.

— Но это невозможно, — ответил он.

— Не забывай, где я работаю. Для сотрудника мобильной связи это просто небольшое злоупотребление служебным положением, моя «фишка», как теперь говорят.

— Но это технически невозможно.

— Значит, ты слишком давно окончил технический университет.

— Хм.

— Знаешь что, — поспешила я перевести разговор, —  я хочу пригласить тебя в театр.

Пауза. Потом его голос:

— Когда?

— Сегодня, — отвечала я немного взволнованно, сама даже не знаю, отчего.

— Что за театр? – вопрос его прозвучал двусмысленно. Хотя, возможно, мне всего лишь показалось.

— Камерный театр, который находится… как бы тебе объяснить… Давай лучше встретимся у метро? Станция «Н-ская», там один выход.

— Там два выхода, — он отчего-то вздохнул.

— Я буду ждать тебя на улице. Ты придешь?

Пауза.  Молчание показалось мне напряженным. Потом он ответил:

— Да.  Во сколько?

— Начало в семь. Если ты выйдешь прямо сейчас, то мы успеем как раз вовремя.

— Но я не могу прямо сейчас. Я еще даже не дома.

— Пожалуйста, прошу тебя, не опаздывай. Мне больше некого пригласить, — прибавила я, сама удивившись такой откровенной жалости. На самом деле я очень боялась, что он откажет.

— Хорошо, — ответил он, помолчав. – Я приеду.

— Я буду ждать тебя.

— Ты одна? – зачем-то спросил он.

— Да, конечно. Разумеется…

Он положил трубку.

Каждые пять минут я смотрела на часы. Я сама не понимала, как все получилось. Но в тот момент, мне, если честно, меньше всего хотелось думать о том.  Я окончательно позабыла, куда направлялась сегодня и куда непременно должна была попасть. Разумеется, по основным соображениям жизни, мне следовало попасть на работу во что бы то ни стало, позабыв все остальное и отринув, как неуважительное, но – по другим соображениям выходило, что стремиться мне туда абсолютно бессмысленно, потому что мое появление не могло принести ничего существенно нового ни тем людям, которые наверняка  до сих пор еще ждут меня там, ни мне самой. Ничего нового, а только иное. Так, один за другим многие дни, сцепленные основными соображениями жизни, уходят в пустынное небытие, увлекая за собой и нас, давно и незаметно для самих себя утерявших всякую свою основу.

А я? Как ни странно, я не отказывалась от этого  сознательно, но напротив – всячески стремилась туда, где люди легко определяют свою значимость в соотношении друг с другом, где существуют четкие правила и порядки, и главное – границы  возможного и дозволенного.  Там не нужно думать, а только делать, что говорят, получать за это деньги и чувствовать себя счастливым. Сопричастность какому-то общему делу обычно наполняет человека уверенностью в том, что он действует верно. Избавляет от сомнений – вот что главное. И я так хотела быть там, вместе со всеми, я прилагала к тому множество  усилий,  но рано или поздно все оказывалось напрасно.

В очередной раз я взглянула на часы: оставалось всего пять минут до начала. Хотя от метро идти всего ничего, но… Я попыталась позвонить еще раз, но сеть, как на зло, давала постоянный сбой.  Что же делать?  Подождав еще минуту, я побежала обратно в театр под кофейной вывеской.

В ярко освещенном кафе-фойе теперь толпились люди в нарядных одеждах, чувствовалось радостное оживление. Через весь зал я направилась к Лидии, дежурившей теперь у турникета в качестве билетерши. Однако она была занята проверкой «пропусков», и я не решилась вклиниться со своими проблемами в этот непрерывный процесс. Отойдя к дверям, я села за свободный столик.

Фойе постепенно пустело.  Через несколько минут мы с Лидией вновь остались одни.  Я подошла к ней.

— Простите…

— Давайте скорее ваш билет, уже был третий звонок, — поторопила она.

Я машинально протянула билеты.

— Но  я не могу… понимаете, мой спутник… он немного опаздывает… и я не знаю… может быть, я оставлю вам его билет, и вы пропустите его, когда он придет? И еще, — я полезла в сумку, — вот телефон, он должен позвонить, мы договорились встретиться у метро, но…

Лидия внимательно и спокойно слушала весь этот  глупый и сбивчивый монолог.  Она была добра. Приняв  из моих рук билеты и телефон, она успокоила меня обещанием выполнить мою просьбу, спросив лишь:

— Как его зовут?

— Кирилл, — ответила я.

— Идите скорее, представление начинается, — поторопила Лидия, пропуская меня через турникет, и задернула за моей спиной портьеры.

Я ЖДАЛА  его все первое отделение. Я была уверена, что он не захотел отвлекать зрителей во время представления, и появится в антракте. Наверное, он сидит теперь в фойе, думала я, пьет кофе и беседует о чем-нибудь с Лидией.

Когда объявили антракт, я почти раньше всех выскочила в фойе: но  там никого не было. Яркий свет хрустальных ламп заливал пустующие столы кафе. Он так и не пришел…

Спектакль я не запомнила. Артисты пели на разных  языках, и смысл происходящего на сцене так и остался для меня не ясен. Что-то о любви. Но что?

По окончании спектакля я вместе с остальными зрителями вновь оказалась в фойе.  Люди быстро расходились, а я, находясь в каком-то странном оцепенении, стояла и не знала, что делать дальше, как быть. Кое-как собравшись с мыслями, я вновь подошла к Лидии, дежурившей в тот момент у гардероба. Не говоря ни слова, она протянула мне мой телефон.

— Он не звонил?

— Нет, — покачала она  головой.

— Как же так?..

— Приходите в другой раз, — пригласила Лидия. – Придете?

— Да, конечно, — автоматически ответила я, — обязательно.

Я вышла на улицу, не имея четкого представления, куда пойду дальше. Границы времени сузились передо мной до нескольких предполуночных часов,  зато границы пространства стали напротив безмерно широки.  Я стояла на ступенях театра под вывеской «кафе» и смотрела на знакомую улицу и выходящие из нее переулки, всё так же забитые машинами и людьми, не узнавая ничего вокруг. Я не понимала, куда идти дальше. Наверное, если бы только было такое возможно, я предпочла бы остаться стоять  на этом самом месте, никуда не сдвигаясь до  завтрашнего  дня, до того самого времени, как я свернула со своего пути в это кафе. И тогда мне, возможно, удалось бы ликвидировать этот спонтанный разрыв, и я смогла бы продолжить дальше свое прямолинейное движение. И тогда, наверное,  можно было бы притвориться и представить себе, будто и не было ничего вообще, и как-нибудь попытаться сомкнуть ту разорванную и искривленную прямую.

Не знаю, сколько я простояла так на одном месте – может быть секунд десять, а может быть –  минут,  а может… Потом я случайно оглянулась, и увидела его. Он стоял прямо у входа, чуть позади меня, у стены. Он смотрел на меня.

— Ты?..  Ждешь  меня?  И давно?..

Это было так неожиданно, что я  окончательно растерялась.

— Но почему же ты не…

— Я не очень люблю театр.

— Странно… — я пожала плечами. – А раньше мне казалось, ты любил.

Он ответил после паузы:

— Ты ошибалась. Раньше я любил тебя.

—  А теперь? – как-то само собой вырвалось, даже не знаю, как. Все это было так странно…

Он промолчал, добавляя неловкости ситуации. А я совсем не знала, как вести себя с ним. И больше всего в тот момент мне хотелось, чтобы исчезло либо прошлое, либо настоящее. Его или мое? Я точно не знала. Скорее всего, мое. Конечно. Потому что он всегда двигался исключительно прямолинейно, его будущее всегда закономерно вытекало из его настоящего; по этой причине из всей его жизни невозможно было вырезать без последствий, наверное, ни единого дня. У меня же все наоборот, вернее, совсем не закономерно: и настоящее, и будущее существует скорее вопреки, чем следовательно.  Моя беда заключалась, скорее всего, в том, что я никогда не могла справиться с ситуациями, которые возникали посредством моего участия. Материал всегда оказывался сильнее творца. Демиург, у которого все валится из рук.

— Куда пойдем? – спросил он.

— Я не знаю.

Я посмотрела на него – он совсем не изменился,  только одежда стала более строгая: короткое пальто, черные брюки, ботинки на тонкой подошве. А я? Наверное, он тоже ищет во мне каких-то перемен. Или наоборот, того, что осталось  от прошлого.

Мне хотелось и не хотелось спросить. Я снова ощущала, что оказываюсь во власти событий, развитие которых происходит помимо моей воли.  Здесь в дополнение можно было бы сказать еще много разных слов, но любые слова, как мне кажется, непременно станут либо лишними, либо недостаточными…

Он смотрел на меня, я –  на него. И нам некуда было идти вдвоем. Я это понимала, и он, разумеется, понимал. Но он все-таки пришел. Зачем? Чтобы проводить меня домой?

Мы шли с ним по улице, и я держала его под руку.

— Зачем ты взяла новое имя? –  неожиданно  спросил он.

— Это не имя, это псевдоним, я же уже объяснила. Я хотела измениться, понимаешь?

Он посмотрел серьезно, и в его глазах промелькнуло вдруг что-то такое, что заставило меня выдернуть руку и отдалиться.

— Ты никогда не изменишься, — проговорил он не своим голосом.

Я не поняла тогда, что это было – страсть или отчаяние – в его глазах. Потому что, наверное, это есть  две стороны одного, очень сильного, чувства, которые никак нельзя отделить друг от друга.

Мне не хотелось, чтобы все вернулось, но хотелось, чтобы было иначе.  Но это невозможно, невозможно. Я едва не разрыдалась, заглянув случайно в его лицо. Невозможно…  Я понимала это, и он, разумеется, понимал.

— Это номер моего телефона, — зачем-то сказала я, сделав усилие засмеяться. – А потом я узнала, что Анастасия означает «воскрешающая».

Он не ответил.

Он хорошо знал дорогу, ведущую к моему дому.

Он ни о чем не спрашивал меня, я его тоже. Мы молча шли рядом, думая о разном. Я в этом уверена потому, что иначе нам было бы о чем говорить.  Очень сложно описывать мысли, особенно мысли другого человека, догадка о которых, как правило, бывает ложной. И я не стану этого делать. Но  внутреннее чувство подсказывало мне, что  наши  невысказанные монологи  имели  все-таки одну точку  соприкосновения, и находилась она на той высоте, которую каждый из нас способен был достигнуть в отдельности, но которая отчего-то всегда оказывалась недоступной двоим.

Остановившись у подъезда, он легко пожал и выпустил мою руку.

— Ну вот…

— Мы пришли.

Пауза увлекала в пустоту.

— Прощай.

Слова давались тяжело, поэтому я промолчала. И сделала вид, что ухожу. Он тут же направился прочь.

Я остановилась на пороге, глядя ему в след. Наверное, я ждала, что он оглянется. Но он просто ушел.

Я не пошла домой. Не хотелось оставаться наедине со своими мыслями в замкнутом пространстве квартиры. Но и идти было некуда.  Тогда я решила дойти до конца улицы и вернуться обратно в надежде, что за это время мои мысли смогут беспрепятственно рассеяться в промозглой безлюдной тьме.

Улица вела к старой площади, на которой расположился  стихийный рынок.  С наступлением темноты торговцы сворачивали торговлю, собирали свои товары и палатки и увозили в неизвестном направлении, чтобы назавтра вернуться снова.

Ближе к ночи подморозило, так что вода на асфальте смерзлась в блестящую ледяную глазурь, по которой теперь скользили ботинки. Восприятие странно раздваивалось между ощущением весны и осени.

Площадь давно опустела. Нигде не видно было ни единого человека. Кругом валялись брошенные ящики, коробки, рваные картонки и бумага. От бойкой торговли не осталось и следа. Площадь словно вывернули наизнанку, подставив свободно гуляющему теперь ветру.  Остановившись, я долго смотрела на открывшуюся передо мной картину. Я никогда не бывала здесь раньше в такое время, и даже не думала никогда, что эта шумная, многолюдная и непроходимая днем площадь, в ночное время представляет собой столь пустынное и безрадостное зрелище.  И то, что я увидела, вдруг навело меня на одну мысль:  что подобные превращения происходят зачастую и внутри нас.  Пока мы находимся в компании, среди людей, которые спешат по делам, говорят о том, что их волнует, суетятся и  производят какую-то работу, делятся впечатлениями, соображениями и мечтами, радуются или огорчаются, мы живем вместе с ними и чувствуем то же самое.  Наш день наполнен до тесноты и в нем не оказывается места этому холодному и пронизывающему ветру сомнений. Но стоит только оказаться в одиночестве, как тут же все рассеивается, исчезает куда-то, и нам остаются лишь ненужные обертки множества чувств, впечатлений и переживаний, так же ненужных. И что со всем этим делать, остается решать только нам.

Эта мысль, высказанная, возможно, довольно неумело, повергла меня в уныние. Бессмысленные обрывки сегодняшнего дня никак не складывались в моей голове в единую картину, и теперь я с трудом представляла себе, на чем держался этот день, и что лежало в его основе.  Нельзя сказать, что я жалела о чем-то из произошедшего, но было что-то странное во всем этом – глядя со стороны и с изнанки – странное тем, что не могло иметь продолжения.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.