Письмо другу

ПОМНЮ, ВСЕ БЫЛО  коричневым, серым и болотным, словно изображение в старом кино, или дагерротип под стеклом. Под стеклом, потому что воздух был необычайно прозрачен, но в то же время осязаем, как чистое, промытое оконное стекло.

Помню, меня кто-то обидел. Так сильно, что выражение «смертельная обида» обрело вдруг настоящий смысл. Этот смысл больно вонзился мне в сердце ножом-пониманием: невозможно жить дальше. И я бы умерла, непременно умерла, если бы не случилось следующее.

Я убежала из дома. Это не так легко, как может показаться на первый взгляд. Всегда найдется то, что тебя удержит, что даст понять тебе, что ты не свободен. И для того, чтобы эти связи вдруг распались, должно случиться что-то поистине ужасное.

Я ДОЛГО ШЛА неизвестно куда. У меня ничего с собой не было, даже одежды, кроме той, что была на мне: какой-то старой домашней одежды, совсем не пригодной для прогулок по лесу, и не способной защитить от холода.

Дул резкий ветер. На камнем замерзшей земле лежал сухой мелкий снег, и его сдувало порывами пронизывающего насквозь ветра. Все небо было плотно затянуто темными тучами, так что свет с трудом проникал сквозь них, и казалось, будто солнце совсем не восходит, и после ночи сразу наступает вечер.

Там, где я оказалась, местность была почти ровная, с небольшими оврагами и взгорьями, а редкий прозрачный лес рос местами. Деревья все были одинаковые, похожие на тонкие осины или ольху. Листья на них давно засохли и почернели, но не опадали, а зловеще шуршали на ветру.

Мне было очень холодно. Я не знала, как здесь оказалась и куда идти дальше. Вдруг я случайно заметила какую-то ветхую хижину, скрывавшуюся среди деревьев, и направилась к ней. Подойдя, я увидела, что хижина сделана наполовину в виде землянки так, что маленькое окошко располагалось на уровне земли.

Находка удивила меня, породив в голове множество разных мыслей. Значит, здесь уже кто-то был до меня? Но как попал сюда тот человек? Таким же странным образом, как я? Или, может быть, где-то здесь поблизости живут другие люди?

Приоткрыв низкую дверь, кое-как сколоченную из обломков старых досок, я вошла в хижину. Внутри было немного теплее, чем снаружи, за счет того, что не дул резкий ветер, но все равно сквозило из множества щелей, и чувствовалась сырость давно заброшенного жилища. Я осмотрелась. Посередине стоял низкий дубовый стол, окруженный шестью дубовыми табуретками, оставленными в беспорядке, а у противоположной стены была устроена небольшая печка.

На печке стоял насквозь прокопченный жестяной чайник, а в нем лежали спички.

Я отправилась в лес за хворостом, чтобы затопить печь, а потом долго заделывала щели ветками, сухой травой и листьями, пока наконец мой дом не стал довольно надежным убежищем от холода и ветра.

К своему большому удивлению за печкой я нашла еду и посуду. Это был чай, сахар и сухой хлеб, а миски, кружки и ложки самых простых и грубых форм были вырезаны из дерева.

Решив, что пока останусь здесь жить, я сделала себе постель из сухих листьев и сена и в первый раз за много дней улеглась спать не под открытым небом.

ПРОСНУЛАСЬ Я только следующим вечером. Погода не изменилась. В редких сумерках я вышла из дома, чтобы набрать побольше дров, а заодно обследовать ближайшие окрестности, а когда вернулась, увидела, что у меня гости.

Удивилась я главным образом от того, что меньше всего предполагала увидеть там тебя! Ведь ты теперь живешь так далеко, и мы почти ничего не знаем друг о друге. Наши встречи так редки, что приносят больше отчаяния, чем радости.

— Как ты меня нашла? – спросила я.

И ты ответила, что не искала, что ты точно так же, как я, сбежала из дома, и во все время своего пути мечтала только об одном: чтобы нам снова быть вместе. Из твоего короткого рассказа я поняла больше, чем ты, возможно, хотела мне сказать. Ничто в этом мире не свершается без причины. Настоящих причин твоего появления здесь я не знала, но мне достаточно было знать свои. Нашу боль и беду не лечит время, время лишь стирает память. И если память сильна, тогда время оказывается над ней бессильно.

Вместе мы стали топить с тобой печку, кипятить чайник и, сидя на полу на листьях и сене, говорить о вещах, ничего не значащих для других. Это было прекрасное время, принадлежавшее только нам.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ мы отправились изучать таинственный лес. Мы шли по шуршащему ковру из опавших листьев, слегка присыпанному мерзлым снегом, похожим больше не на снег, а на мелкий искрошенный пенопласт. Нигде не видно было никаких тропинок, один только дикий призрачный лес был кругом. Неожиданно ты сказала, что тебе придется вернуться домой.

— Это не может продолжаться вечно, — сказала ты. – Потому что понятно, что это только мечта, или сон, — сказала ты.

Я промолчала, ничего не ответив на это. Я никогда не думала, что ты способна увидеть мертвое в живом, и от этой ошибки мне стало невыразимо горько и тоскливо на душе. Ты же вела себя так, будто ничего не произошло.

В этот момент впереди обозначились очертания какого-то странного полуразрушенного здания из серого камня. Своим цветом оно настолько сливалось с окружением, что при всей величине и массивности конструкции, заметить его было нелегко. Здание это, сложенное из каменных глыб неправильной формы, больше всего напоминало заброшенный замок. Камни от времени покрылись ярким зеленым мхом и серо-голубым лишайником с мелкими оранжевыми прожилками. Невозможно было понять теперь, как и для чего оно появилось здесь. На всем лежала печать разрухи и запустения.

Через высокий проем отсутствующих дверей мы вошли внутрь, и стали подниматься по ведущей от входа широкой мраморной лестнице на второй этаж. Было тихо, так что шорох и эхо наших шагов разносилось далеко кругом. Поднявшись, мы увидели, что большая часть второго этажа давно провалилась вниз, так что пол остался только в виде широкого балкона, ведущего вдоль трех стен. На этом балконе мы неожиданно столкнулись с неким человеком. Молодой человек, внешне очень похожий на Варнаву из Замка, одетый в черное трико, сосредоточенно занимался на турниках, вмонтированных в стены, проявляя полнейшее равнодушие к нашему появлению.

— Простите, — обратилась я к нему. – Скажите, что вы тут делаете? Как вы сюда попали?

Молодой человек прервал занятия, спрыгнул с перекладины, на которой висел, подошел к нам и ответил:

— Точно так же, как и вы. Я уже давно здесь живу, в этом лесу. У меня такой же точно дом, как у вас. Только лучше. А вообще, вам разве не известно? – он посмотрел так, словно пытаясь понять, стоит ли рассказывать дальше.

— Что именно? Мы ничего не знаем.

— Новенькие. Что-то слишком часто вы стали появляться здесь. Если так дело пойдет и дальше, то… — он не договорил. – Вы знаете, что здесь живут и другие люди?

— Нет.

— Так вот, будет вам известно. И их довольно много. Только каждый сам по себе. Даже разговаривают они друг с другом весьма неохотно.

— Отчего так? – удивились мы.

— Потому что это бессмысленно. Не имеет никакого смысла, — подчеркнул он свои слова жестом, — все равно как петь вдвоем две разные песни, пытаясь попасть в унисон.

Мы не вполне понимали, где оказались.

— Вам, кстати, тоже придется разделиться, — неожиданно заметил он. – Раз уж вы здесь.

— Но почему?

— А вы еще не поняли? Вам только так кажется, что вы говорите на одном языке, но здесь у каждого язык свой.

— Простите, но я вас не понимаю, — сказала я.

— Это ничего страшного. Потом поймете.

— А вы, вы почему с нами разговариваете? – спросила ты. – Если это невозможно.

— Кто вам сказал, что я с вами разговариваю? – ответил он, пытаясь скрыть раздражение. – Поймите, — он быстро взял себя в руки и говорил доверительно, как отец, отвечающий несмышленому дитя на простой вопрос, — мало кто способен принять что-либо без личного внутреннего протеста со своей стороны, это касается не только сложных категорий познания, все начинается с элементарных вещей. Я могу донести до вас свою мысль только в том случае, если вы с ней уже заранее согласны. В противном случае я лишен этой возможности. Но и в том и в другом случае, — он выделил это слово, — усилия мои пропадают даром. Поверьте, естественное состояние человека – это молчание и одиночество.

Сложно было принять подобную точку зрения.

— И последнее: поверьте, передача информации еще не есть общение.

— Все ясно, — ответила ты. – Спасибо, что поделились с нами вашей информацией.

— Не стоит благодарности, это моя работа, если угодно.

Он снова вернулся к своим турникам, а мы отправились дальше обследовать заброшенный замок. Это было странное место, с одной стороны казалось, будто нога человека не ступала там по крайней мере лет сто, но с другой – кругом обнаруживались следы недавнего присутствия людей: повсюду лежали какие-то вещи, и не ясно было, то ли случайно позабытые, то ли нарочно оставленные там. Если бы однажды продавец универсального магазина покинул свой пост, никому не сообщив о своих дальнейших планах и не закрыв за собою дверь на замок, то покупатели поначалу, наверное, проходили бы мимо, видя, что в магазине никого нет, потом кто-нибудь вошел бы внутрь, возвестив о своем появлении: «Есть тут кто-нибудь?!», но, так и не дождавшись ответа, просто взял бы с полки то, что ему было нужно. Если бы это был человек честный, он вероятно оставил бы деньги за товар. Другой бы ушел просто так, не скрывая удивления и радости. И потом каждый приходил бы в этот магазин и брал то, что ему нужно. Вернее то, что удалось отыскать. Примерно так, скорее всего, обстояло дело в этом замке.

Мы нашли там немного еды: хлеба и сыра, пару конфет; старую лампу, заправленную маслом и шерстяное одеяло. Обрадованные столь богатой добычей, мы отправились обратно домой.

НАША ХИЖИНА встретила нас как будто более радушно, и веселее трещали в печурке поленца, и радостно шипел чайник на огне. Старая лампа светила совсем тускло, но все-таки лучше, чем сидеть вовсе без света.

Мы разложили на столе нашу нехитрую снедь и собрались поужинать, как вдруг в дверь постучали. Кто бы это мог быть? Но дверь все равно не имела замка, и потому я открыла ее. На пороге стоял незнакомый человек невысокого роста в странном наряде: его расшитый золотом камзол давно вышел не только из моды, но и порядком обтрепался, а башмаки на ногах просили каши. Было видно, что он очень замерз, но сам он не унывал.

— Можно к вам? – спросил он, улыбнувшись, и вошел, не дожидаясь разрешения.

Впрочем, мы не возражали.

— Кто вы? – только спросили мы.

— Я – Моцарт, — ответил он через тире паузы. — А вас я знаю.

— Хм.

Смешная история, повернувшаяся с точностью наоборот. Он нас знает, а мы его – нет.

— Но… как вы здесь оказались?!

— О, даже и не спрашивайте. Подавайте лучше стаканы. У меня есть для вас кое-что получше скучных историй про глупых придворных. Но это, я вам скажу, те еще проходимцы. Негодяи, одно слово. Подлецы и мерзавцы. Особенно один был хорош. Ну, да бог с ним.

Я принесла деревянные кружки, хранившиеся за печкой.

— Посмотрите-ка лучше на это! – с такими словами Моцарт извлек из-за пазухи старинную бутыль с затертой этикеткой. – Бьюсь об заклад, такого вина вы в жизни не пробовали.

Да, спорить было бы глупо.

Едва только наполнили кружки, как снова раздался стук в дверь.

— Пожалуйста, входите!

Дверь слегка приоткрылась, и в узкую щель вошел, словно тень, человек. Он был высок и строен, если не сказать просто худ, а черный костюм, плотно облегавший фигуру, только подчеркивал ужасную бледность его лица. Он страшно замерз и дрожал так, что мы мигом усадили его поближе к печке и закутали в одеяло. Моцарт наполнил еще один бокал, и мы подали его незнакомцу.

— Это согреет тебя, дружище, — проговорил Моцарт, — а лишняя пара глотков поможет забыть твою печаль.

Незнакомец принял бокал с молчаливой благодарностью.

— Кто это? – шепотом спрашивали мы друг у друга, опасаясь вновь показаться невеждами.

— Давайте я вас представлю, — спас положение Моцарт, — знакомьтесь, это Шопен.

При этих словах незнакомец тотчас попытался подняться.

— Ах, оставьте, друг мой. Расслабьтесь, тут все свои, — проговорил Моцарт слегка насмешливо и Sglab добавил в виде ремарки: — Вечно он со своими манерами… А это, — продолжил он вновь animate (воодушевленно) – наши новенькие, хорошие и добрые девушки, которые любят Роллинг Стоунз, Джанис Джоплин, Ти-Рекс и Дорз, — пропел он на знакомый мотив.

Шопен улыбнулся.

— Он вас прощает, — пояснил Моцарт.

— Нет-нет, — воскликнули мы в один голос, обратившись к Шопену, — ноктюрны ваши прекрасны!

— Благодарю вас.

— Кстати, ты знаешь, что среди современных, им, — Моцарт кивнул в нашу сторону, — пианистов бытует мнение о том, что ноктюрны твои, как впрочем и вальсы, скучны, а техника их исполнения так проста, что надоедает. Ты знал об этом?

— Догадывался.

— Тогда пойди и перепиши все заново, — захохотал Моцарт. – Вот смеху-то будет. Не соскучишься.

Шопен лишь скривился в усмешке.

— Ладно, друг, не бери в голову. Это я так, по привычке, все балагурю. Давайте лучше выпьем! За прекрасный вечер!

Все подняли стаканы.

Едва мы сделали по глотку, дверь неожиданно распахнулась, и за нею показался человек невысокого роста, однако полнотой своей превосходящий дверной проем. С трудом протиснувшись внутрь, он стащил с головы сбившийся на строну растрепанный парик, вытер им грязь и пот со лба, а потом не долго думая швырнул его в огонь.

— Господин Бах! – воскликнул Моцарт, подскочив с места. – В чем же вы теперь собираетесь выступать на концерте?! Общество не привыкло видеть вас без парика. Чего доброго, примут еще за Гродберга.

— Ерунда, — проговорил Бах, отдуваясь. – У меня есть запасной, если, конечно, я не потерял его по дороге. Так спешил, ага, и не зря. Компания-то смотрю давно вся в сборе.

Наше удивление давно переросло тот предел, за которым дальнейшее его увеличение было уже невозможно. Господина Баха пришлось усадить во всю длину стола, выделив ему сразу две табуретки. После его появления в маленькой хижине почти не осталось свободного места. Мы достали из-за печки последнюю кружку. Господин Бах тем временем взял стоявшую на столе бутылку, понюхал пробку и взглянул на этикетку.

— Всё пьете эту бурду? — резюмировал он. – Попробуйте лучше вот что, — с этими словами он вытащил из-за пазухи бутыль невероятных размеров и водрузил на стол. – Ни в какое сравнение не идет, будьте уверены.

— Кстати, нам не следует тут слишком засиживаться, — продолжал Бах, откупоривая бутыль.

— Его милость великодушно согласились дать сегодня благотворительный концерт в пользу классических музыкантов с консерваторским образованием, — пояснил нам Моцарт. — С той целью, чтобы…

— Ты билеты принес? Не забыл? – прервал его Бах на полуфразе.

— Разумеется, как можно! У нас вообще контрамарки.

— А я про вас и не спрашиваю, я про девушек имею в виду.

— Все в порядке, лучшие места.

— А все-таки ведь что за черти! – воскликнул господин Бах в сердцах. – Хоралы по нотам играют! Тьфу. И после этого еще называют себя Музыкаааантами! А это все вы, с вашими правилами, — обратился он то ли к Моцарту, то ли к Шопену, то ли к обоим вместе. – Не разбираетесь вы ни в чем… — он махнул рукой. – Настоящее живое искусство не может существовать в рамках, оно преодолевает все границы, и никакие ноты ему не нужны. А нужен полет, и… как там это еще сказать… свобода, что ли. Импровизация, вот.

Мы смотрели и слушали, как зачарованные.

— А не то что в ноты уткнуться и по клавишам попадать, — господин Бах никак не мог остановиться. – Боятся и шагу ступить самостоятельно. Об этом, помнится, в одной книге неплохо было однажды сказано. Что-то там о кумирах…

— Простите великодушно, но не всем порой хватает таланта сравниться с гением, — скромно заметил Моцарт.

— Чушь! Ерунда, никто от тебя этого и не требует.

Моцарт замолк, но по его лицу было видно, что он не имел в виду лично себя.

— Я с вами согласен, маэстро, — произнес неожиданно Шопен, до того не промолвивший ни слова. – Тот, кто не слышит музыки, не слышит ничего. Такие люди достойны сочувствия, но не осуждения.

— Глупости! Никто их не осуждает. Но не следует нарочно умерщвлять то, что пока еще живо. И я им это докажу!

Весь этот разговор, словно нечаянно подслушанный нами, заставил меня вспомнить Варнаву. И тогда мне показалось, что каким-то чудом я проникла в смысл его слов, потому что они больше не вызывали во мне того внутреннего протеста, который немедленно поднялся в моей душе при встрече с ним и о котором он сам говорил нам недавно. Мне даже показалось, что он был прав. Как были правы все остальные.

Внезапно мне открылось, что для того, чтобы понять другого человека, нужно непременно отрешиться от себя самого. А это совсем не так легко, как может показаться на первый взгляд. Нужно иметь большое желание – именно понять. Если же такого желания нет, и собственная наша личность нам гораздо ценнее, тогда наш удел – это молчание и одиночество. Мне показалось, что это справедливо, и я даже удивилась, отчего не поняла этого раньше. Ведь всякий предмет для нас есть всего лишь наше представление о нем. И каждый богат здесь по-своему.

КОГДА МЫ ВЫШЛИ из хижины, чтобы идти на концерт, то увидели, что на улице давно стемнело, а весь лес засыпан мягким пушистым снегом.

— Как же мы пойдем?

— Легче легкого, — ответил Моцарт. – Поедем на лыжах. Это даже удобнее, чем шлепать пешком по колдобинам.

— Но у нас нет никаких лыж, — ответила я в растерянности.

А ты вдруг сказала:

— Извини, мне пора.

От неожиданности я просто остолбенела.

— Как?..

— Я больше не могу здесь оставаться, мне еще нужно попасть домой, — ответила ты.

— Но куда же ты пойдешь?

— Разве ты не видишь, что тут нет никакого снега? – проговорила ты, наклонившись к моему уху.

— Прощай, — ответила я, не в силах сдержать слезы.

— Еще увидимся, непременно увидимся следующей осенью.

С этими словами ты быстро исчезла в темноте.

Великие композиторы предпочли не задерживаться. Друг за другом они скользили на лыжах по заснеженному лесу, напевая хором «Турецкий марш». Вскоре я вновь осталась одна.

Когда стихли последние отзвуки их голосов, я все еще смотрела им вслед.

— Отчего вы не отправились вместе с ними? У вас, кажется, лучшие места.

Я обернулась. Темный силуэт проявился, словно материализовавшись фрагментом тьмы и отделившись от нее, будто каплей от целого моря. Это был Варнава.

— У меня нет лыж, — нашелся самый простой ответ.

— Лыжи за домом. А вы не знали?

— Нет.

— Послушайте, — перешел он снова на свой доверительный тон, — вы, конечно, можете остаться здесь и дальше, но я вам не советую. Лучше будет вам тоже вернуться домой.

— Но как? Разве это возможно?

— Обиды можно простить, — ответил он туманно. – Но есть вещи, исправить которые гораздо сложнее, учтите.

Я хотела спросить еще что-то, но он уже вновь растворился во тьме.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.