Хроники Ивановской. VII

Часть седьмая.

 

История шестьдесят первая. Элвис.

 Разложив на столе все товары и аксессуары, приготовив склянки для травы и проч., Элвис взял свиток с заговором, развернул его и хотел прочитать то, что было написано:

«Трава-мурава   расступись

ьсижакоп   ьрац-ниратмиС

с водой ключевой задружись.

иктих  огоровх  с адов йомС

и  притки  уроки и призоры

ытопищ  инзелоб  и   иброкс

и ломоты злу худобу и поне

онисо аз сел йывонсос аз  ис

вый тын».

но не смог. Долго вглядывался Элвис в таинственные строки, но не мог уразуметь полного их смысла. Что было делать? И тут пришла ему на ум спасительная мысль.

С тем он схватил телефон, нашел в нем номер матушки Элеоноры Сергевны и позвонил.

— На телефоне, кто спрашивает? – послышался голос.

— Это Элвис, я у вас был вчера, вы меня помните?

— Да, Элвис, я тебя прекрасно помню, так и ты не забудь, что сегодня в ночь тебе необходимо быть на кладбище.

— Я как раз об этом и хотел спросить, заговор, который вы мне дали, как его читать? Там непонятно.

— Это бустрофедон, разве я тебе не сказала?

— Нет, а что это?

— Значит, читать нужно, как бык поле пашет: туда-сюда, ты меня понял?

— Не совсем…

— Ну что тут не ясного! Понятные строчки вперед, а непонятные – задом наперед, уловил?

— О! Гениально! Теперь я понял.

— Ну, тренируйся. Только не забудь, до конца не произноси!

— Спасибо, до свидания.

 Элвис ликовал. Он стал читать заговор и не мог нарадоваться, как ловко у него выходило. Чтобы лучше вжиться в роль, он даже завернулся в черное покрывало и нахлобучил на голову нечто вроде колпака. Так он развлекался до самого вечера, пока не стемнело… Ой! Покрывало свалилось, упал с головы колпак. Элвис ощутил, как засосало от страха под ложечкой. Пора собираться. Скоро наступит ночь!

Трясущимися от волнения руками он надел свои новые резиновые сапоги и черный плащ, взял мешочек с пеплом от горелого воротника, пристегнул к поясу нож, положил в карман зеленый лоскут tuftы, в другой карман – свиток с заговором, взял на всякий случай саперную лопатку и карманный фонарик и наконец садок с ужами. Одного из них он решил зарубить, а второго отпустить.

Близилась полночь, и пора было двигаться в путь.

До кладбища было минут двадцать резвым шагом, но это днем. А ночью – дело другое: темно, страшно, и дорога, кажется, нарочно плутает по закоулкам, и в каждом закоулке мерещится кто-то недобрый.

В черных сапогах, в черном плаще,  в черном надвинутом на самые брови колпаке и с черной змеей в кулаке крался Элвис непроглядной черной ночью на старое кладбище. Зловещие огни мерцали впереди, порождая не менее зловещие тени, странные скрипы и всхлипы слышались повсюду на безлюдной дороге. Корявые иссохшие деревья кривили безлистные ветви на фоне призрачно-светлого, горящего звездами неба.

Жуть брала, мороз продирал по коже бедного Элвиса, бредущего в полном одиночестве на встречу с колдовством. Озираясь в страхе и трепете, он мысленно спрашивал себя, что он тут делает один посреди ночи, снабженный всевозможными магическими аксессуарами для сотворения  кровавого и ужасного обряда. Неужели у него достанет мужества и силы духа проделать все до конца?

 История шестьдесят вторая. Иван Иваныч.

 Пришел однажды Иван Иваныч в магазин за колбасой и повстречал там свою судьбу. Судьба стояла за прилавком в образе продавщицы. Но Иван Иваныч на продавщицу не смотрел. Он смотрел на витрину, где было выложено множество колбас, но, к сожалению, кроме той единственной, какую он привык употреблять на завтрак вместе с яичницей. Идти в другой магазин ему не хотелось, уходить без колбасы – тоже, но и другой колбасы не хотелось. Однако, нужно было на что-то решаться.

— Извините, — обратился Иван Иваныч к продавщице, — дайте полкило вареной колбасы без жира.

Продавщица мило улыбнулась и принялась взвешивать колбасу.

— С вас три сорок с пакетом, — сказала она, протягивая сверток и глядя на Иван Иваныча немного странно, как ему показалось.

«Разве мы с ней знакомы?» – подумал себе Иван Иваныч и еще раз взглянул на продавщицу. Она снова мило улыбнулась ему в ответ.

Он протянул деньги.

— Извините меня, я ошиблась, — вдруг сказала продавщица. – Я дала вам совсем не то, что нужно. Простите, — с этими словами она скрылась под прилавком и через минуту появилась с новым свертком. – Вот, возьмите.

— Что это? – удивился Иван Иваныч.

— Ваша колбаса, — ответила продавщица.

Иван Иваныч слегка растерялся. Ему словно бы хотелось спросить: «И все?», но с какой же стати? «Чего еще следует ждать? – одернул он сам себя. – Колбасу просил, колбасу и получил. Проходи себе, не задерживай публику».

Так сказал и пошел себе домой.

А поутру развернув сверток, обнаружил  нем свою любимую колбасу, которой не было вчера на витрине. «Что это? – удивился Иван Иваныч. – Чудо?»

Неожиданно на обертке он заметил надпись шариковой  ручкой: «Папка на столе. Целую. Элвис». Иван Иваныч прочел надпись еще и еще раз. «Ерунда какая-то, — рассудил он вполне здраво, — конечно, это не мне. Кто станет писать записки на колбасе? И не знаю я никаких Элвисов».

Но, поддавшись странному искушению, он все же направился в комнату и проверил свой рабочий стол. Естественно, он был пуст. Никакой папки там не было. Да и откуда ей взяться? Иван Иваныч вздохнул. «Злая шутка, жизнь погублена, а им смешно».

 История шестьдесят третья. Оленька.

 Оленька шла по алее, подставив лицо теплым лучам весеннего солнца. Длинная юбка скрывала косо стоптанные каблучки…

— Эй, хромоножка!

На скамье под столетней липой сидел человек в черной шляпе с высокой тульей.

Оленька оглянулась. «Ах, ну зачем? Зачем!»

Человек странно смотрел на нее и как будто не на нее. И молчал.

Оленька остановилась. Потом подошла.

— Это вы сказали? – спросила она у него.

— Что именно?

Ей не хотелось повторять, и она опять отошла, вздохнув. «Ничего…»

— Хромоножка!

Оленька вздрогнула чуть заметно, но останавливаться на этот раз не стала. «Ничего, ничего». Аккуратно глядя под ноги, она спешила уйти. Вдруг дорогу ей преградила черная трость. Она посмотрела: тот человек в шляпе с высокой тульей вновь не давал ей пройти.

— Зачем вы хотите меня обидеть?

— И в мыслях не имел, — ответил тот.

— Зачем же тогда… — Оленька потерялась.

Странный человек смотрел внимательно и серьезно.

— Зачем? Уберите… Дайте пройти, — Оленька смешалась и покраснела. Как неприятно было ей все это.

— Оленька, солнце мое, — вдруг сказал незнакомец, — ты чиста и прекрасна невыразимой прелестью своей. Пусть образ твой вечно сияет солнцем и горит алмазами звезд, заставляя всякого проливать слезы радости.

— Что?

Незнакомец убрал трость и сошел с тротуара к липам, прислонившись к огромному замшелому валуну, декоративно обсаженному цветами. Он смотрел так же внимательно и серьезно, ничего не прибавляя к сказанному.

— Что вы сказали? – переспросила Оленька, пересиливая себя.

Ей хотелось уйти, и в то же время… Она видела, что игра может завести ее совсем не туда. Она не любила такие игры, потому что ничего не смыслила в них.

— Загадай желание, и оно исполнится, — сказал человек в шляпе с высокой тульей.

Он сказал это так же серьезно, как только что смотрел на Оленьку.

— Вы шутите? Вы играете со мной? Зачем?

— Если это игра, сыграй и ты, — ответил он просто.

— Как? Я не умею. Я не знаю, как играть… Лучше я пойду.

— Загадай желание, и оно исполнится, — повторил незнакомец. – Это не сложно.

— Когда исполнится? – поинтересовалась Оленька наивно-недоверчиво.

— Как только ты произнесешь его вслух. Но только так, чтобы никто другой не слышал, — добавил он после паузы.

— И всё?

Он кивнул и с тем направился прочь.

 История шестьдесят четвертая. Павлон.

 Однажды Павлон услышал одну историю про подводную фею. Вот эта история:

«Жила-была  однажды одна фея. Жила она глубоко под водой, совсем одна. И вот стало ей скучно. А фея та знала еще от своей прабабки, что где-то далеко-далеко, где кончается царство воды, начинается другое царство – земли. И что оно такое же огромное и бездонное (если смотреть не вниз, а вверх), и вместо пучины там небо – такое же точно огромное и бездонное. И чудес там разных видимо-невидимо!

Захотелось фее посмотреть на то неведомое царство хоть одним глазком.

Тогда она превратилась в дельфина с человеческим лицом и поплыла туда, куда плыли обычные дельфины. Так приплыла она на край своего света, и увидела там другой край, в точности так, как говорила ей прабабка. Достигнув мели, подводная фея осторожно высунула голову из воды и увидела чудо!

На берегу, подложив мешок ракушек под голову, спал нищий оборванец. Грязные лохмотья едва прикрывали его тело, и фея, не стесняясь, долго разглядывала его, не в силах оторвать глаз. И ее можно понять – юноша был красив, как Аполлон, или, лучше сказать, как Посейдон в молодости.

«Вот отличная игрушка, — подумала фея, — хорошо и ходить далеко не пришлось».

Так подумала, дунула легонько на воду, и большая тихая волна скользнула на берег, обернулась вокруг юноши и унесла его в пучину. Фея поспешила следом, не забыв принять свой обычный прекрасный облик.

Но что это?

Вдруг очнулся спящий юноша, и, преодолевая силу схватившей  его волны, рванулся к свету, тускло мерцавшему где-то высоко-высоко.

— Держите его! – приказала фея, и шестеро стражников-осьминогов тут же схватили его за ноги и потащили обратно на дно.

 Не успела обрадоваться фея своему счастью, как вдруг почудилось ей, что пленник умирает –  не прожив в ее царстве и пары минут!  Отчего?

Прочитав вопрос на лице изумленной феи, старый мудрый стражник-осьминог объяснил:

— Люди не могут жить под водой, — сказал он, — они не могут здесь дышать, — сказал он.

— Отчего?

— Оттого что и рыбы не дышат на суше, — сказал он. – Неужели ты никогда не видала утопленников?

— Утопленников я видела, — ответила фея, — но я не думала, что они умерли от того, что попали в воду. Я-то думала как раз наоборот, что они попали в воду оттого, что умерли. Знаешь, как море выбрасывает…

— Прошу прощения, —  сказал вдруг старый мудрый осьминог, — но пока мы тут разговариваем, он, между прочим, может умереть безвозвратно.

— Но что же делать?

— Сделай так, чтобы он дышал, как мы.

— Но тогда он больше не сможет вернуться… — испугалась фея.

— В таком случае, лучше вернуть его немедленно.

— Ну уж нет, так я не согласна, — сказала фея и мигом превратила юношу в амфибию. – Стоило тогда его похищать.

Старый осьминог тактично промолчал и удалился.

Юноша судорожно вздохнул, потом еще раз, и еще и еще, и тогда только пришел в себя и открыл глаза. Он увидел фею.

— Кто ты? – спросил он. – И где это мы?

— Сейчас я тебе все объясню, — ответила фея, слегка смущаясь, — пойдем.

Она повела его в чудесный грот-замок, где все уже было приготовлено к его приходу. Она просила его не волноваться и верить, что все это теперь его: и просторные залы, украшенные жемчугом и перламутром, и удобные спальни, уставленные коралловыми деревьями  и пуфиками из голотурий,  и красивые, увитые элодеями и людвигиями террасы, и увешанные золотыми садками с декоративными рыбками галереи, и много-много всего самого разного показала ему подводная фея, надеясь удивить, прельстить и порадовать.

И он был рад. Он думал, что это сон.

Было велено устроить богатый пир, и дельфины – добрые друзья человека – были посланы добыть человеческой еды, чтобы пленник по-первости не чувствовал себя обделенным. Дельфины принесли суши и сакэ. «Странный выбор, — удивлено выговаривала им фея вполголоса, — и это человеческая еда? Можно было не трудиться – все это есть и у нас». Дельфины молча стояли, опустив головы. Они хотели пошутить.

— Сделайте ему вареных мидий, — приказала фея муренам, живущим у вулканических гейзеров, — он, кажется, любит моллюсков.

Схватив котелки, мурены бросились исполнять приказание.

Пир выдался на славу. Давным-давно бедный юноша не ел так много вкусной еды. «Жаль только, — думал он, — что сколько не ешь во сне, а все равно проснешься голодным». Но сон и не думал кончаться. Праздник продолжался весь день, а потом и всю ночь, до тех пор, пока он, совершенно измученный, не уснул во сне.

 Проснувшись, он вновь обнаружил себя в подводном царстве. Оглядываясь встревожено и изумленно, он начинал понимать, что это совсем не сон. Но что же это? И где он есть на самом деле? Лохмотья исчезли, и вместо них тело его украшала чудесная туника из водорослей и коралловых нитей. Стены спальни сияли перламутром, а водяной матрас под планктоновым балдахином был гораздо мягче и удобнее прибрежной гальки. Только холодно было в подводном царстве, неуютно и сумрачно,  и одиноко.

Но вот явилась подводная фея. На серебряном подносе с испанского флагмана «Flibustier» она сама принесла ему кофе, а слуги следом несли угощение.

— Доброе утро, — сказала фея, приветливо улыбаясь, — как спалось?

— Спасибо, — сказал юноша, отвечая улыбкой на улыбку, — прекрасно. Но…

— У меня есть для тебя подарок, — поспешила прервать его фея. – Вот возьми.

Она протянула ему серебряный клинок. Юноша послушно принял дар, словно воин, посвящаемый в рыцари.

— Кортик, — сказал он, внимательно разглядывая рукоять, — самого капитана Челюскина!

Он был поражен. А фея незаметно подмигнула своей свите.

— Я и не знал, что он был на самом деле!

Тут фея не поняла, что именно: кортик или капитан, но поспешила заверить:

— Конечно, был!

— Спасибо, — сказал юноша, — спасибо за все, только – за что мне все это? И когда…

— Не стоит благодарности, — воскликнула фея и с тем удалилась.

 Юноша вновь остался один. Он выпил кофе, еще немного повалялся на матрасе, осмотрел чудесное убранство комнаты, поиграл с клинком, затем собрал крошки, оставшиеся от завтрака и отправился на террасу кормить рыбок. Маленькие пестрые рыбки были ручные и ели с ладони. Они порхали вокруг, словно птички, хватали крошки, толкались и дрались между собой. Он забавлялся, глядя на этих крохотных сверкающих милых созданий. Но и  они вскоре наскучили ему.

Когда же он собрался покинуть свой великолепный замок-грот и отправиться искать дорогу домой,  стражник-осьминог  вежливо, но настойчиво преградил ему дорогу.

— Что это значит? – не понял юноша. – Мне пора домой, я и так уже задержался здесь сверх всякой меры, — принялся объяснять он.

Старый мудрый осьминог слушал внимательно, но, тем не менее, пропустить его отказался.

— Что же мне делать?! – в отчаянии воскликнул он.

— А тебя там кто-нибудь ждет, — неожиданно спросил осьминог.

— Нет, — ответил юноша. – Мой отец погиб во время шторма, мать умерла, я остался один. Живу, кое-как перебиваюсь,  ракушки собираю и продаю ремесленникам.

— И это все? – удивился осьминог.

— И все и не все, — ответил юноша, — еще я мечтаю попасть на большой корабль, чтобы ходить по морям и океанам и посмотреть весь мир!

— Большие надежды, — сказал осьминог, — только несбыточные.

— Это отчего же?

— Я открою тебе тайну: ты больше никогда не вернешься на сушу.

— Но почему?

Осьминог был старый и мудрый, и хитрый, и он сказал вот что:

— Потому что ты мечтал попасть в море – вот ты и здесь. Живи и радуйся тому, что у тебя есть. И у тебя будет все, что пожелаешь. Только забудь думать о прошлом. Обратной дороги нет.

— Но я мечтал совсем не о том! Я не хочу жить, как утопленник. Я еще молод, мне рановато умирать.

— Что ж рыбы, по-твоему, мертвы?

— Они-то живы, но я не рыба.

Осьминог вздохнул:

— Как знать, как знать…

Юноша обозлился и, выхватив кортик, подступил к осьминогу.

— Говори, что знаешь! – вскричал он.

— Я уже сказал, — спокойно ответил осьминог, — что ты навсегда останешься здесь, если хочешь жить. У тебя нет другой дороги. Иначе, ты давно был бы мертв. Скажи спасибо подводной фее, которая спасла тебя.

Так сказал хитрый осьминог.

— Она превратила меня в рыбу?! – в ужасе воскликнул юноша, догадавшись наконец, о чем идет речь.

— В амфибию, — поправил осьминог. – Ведь ты же все-таки остался человеком.

— О! – заплакал юноша. – Только не это!

— Ну… — развел щупальцами осьминог, — это уж не нам решать.

— Где она? Веди меня к ней! – потребовал юноша очень настойчиво, размахивая кортиком. – Немедленно!!!

— Хорошо, хорошо, — быстро согласился осьминог.

 Подводная фея сидела в своем прекрасном дворце и была занята тем, что готовила другие подарки для своего пленника.

— Ах! – воскликнула она от неожиданности. – Он здесь? Но как это понимать? – обратилась она к стражнику-осьминогу, — я же сказала, то есть, приказала, чтобы…

— Не сердись, госпожа, — ответил осьминог, — он хочет знать, пусть узнает.

— Что узнает? – с негодованием воскликнула она.

— Он хочет вернуться, — попытался навести ее на мысль мудрый осьминог.

— Куда вернуться? Никуда он не может вернуться! Пусть возвращается в свой грот, вот что.

Все это время юноша стоял рядом и слушал, как о нем говорили словно без него.

— Я хочу домой, — сказал он.

— Ну, вот еще, хнычет, как ребенок.  Прекрати ныть! Скажи, чего тебе не хватает? Чего ты хочешь? У нас тут все есть, даже лучше… Ну, скажи? Я взяла тебя к себе и хочу сделать тебя счастливым. Ты хочешь быть счастливым?

Юноша промолчал.

— Отвечай, ну же?

— Не всякая птичка в клетке поет, — сказал он.

— Это что еще такое? Что это значит? – обратилась фея к мудрому осьминогу.

— Он говорит, что ему здесь не нравится, — тактично объяснил он.

— А что ему не нравится? – наивно поинтересовалась она. – Что-нибудь конкретно?

Теперь смолчали оба.

— Ну, говорите же, я жду.

— Я хочу домой, — повторил юноша.

— А я тебе уже объяснила и говорю еще раз, что ты не можешь никуда вернуться, и даже если ты вернешься, то сразу же вернешься обратно, то есть сюда. Это понятно?

— Отпусти меня, добрая фея, — взмолился юноша, — отпусти меня, пожалуйста, назад.

— Может быть, ты думаешь, что я могу что-то изменить? Но нет. Нет! Я не вру. Поверь. Я не смогу превратить тебя обратно – ты слишком долго пробыл под водой. У тебя просто нет выбора, — она улыбнулась, — так что давай лучше закончим этот никчемный разговор и посмотрим, что у нас на обед.

— Отпусти меня, пожалуйста, — не унимался тот, пока окончательно ей не надоел.

— Ладно, — сказала она стражнику-осьминогу, — пусть идет. Проводи его. – И сейчас же назад, — добавила она чуть слышно.

 Осьминог проводил юношу до самого берега. Плыть ему было не так уж легко не только из-за возраста – на сердце у него лежал камень. Достигнув мели, юноша поднялся из воды и радостно побежал к берегу. Но радость его была недолгой, и он упал на гальку, схватившись за шею. Он больше не мог дышать.

— Сюда, сюда, скорее назад, — кричал осьминог и, обвившись щупальцами вокруг лодыжки, пытался затащить его обратно в воду.

Но юноша распластался по гальке и в каждой руке у него было по большому булыжнику.

Осьминог так и не смог сдвинуть его с места. Так ни с чем возвратился он в подводное царство.

— А где мой прекрасный пленник? – спросила подводная фея.

— Он умер, — ответил мудрый осьминог.

— Жаль, — сказала подводная фея. – Он так и не попробует кальмаров в кляре и лапши из морской капусты. Очень жаль», — услышал мудрый осьминог.

 Ну, услышал себе и услышал, ничего особенного.

 История шестьдесят пятая. Предзимняя.

 День стоял тихий, звонкий. Все замерло кругом. Заморозок упал. Бледное солнце всплыло из дымки, бросило розовый луч на землю, огляделось: ни звука, ни шороха, ни ветерка кругом. Травы в инее как в мантиях стоят. Ежевика красная подвернула листы, в каждой прожилке –  лед. Далеко по дороге идет кто-то, каблуки – тук-тук, камешки под подошвой хрустят, и далеко хруст эхом разносится. Чиркают воробьи на раките, синички им отвечают – пинь-пинь. Где прячутся? Не видно их, ни одна веточка не шелохнется. Листья и травы отжили свое, полегли, успокоились. Снега ждут.

 История шестьдесят шестая. Ромик.

 Шел как-то раз Ромик по улице и увидел вдруг странного человека  в шляпе с высокой тульей и в фиолетовом балахоне. Стоял тот человек с самого края улицы, возле дома, а перед ним –  небольшой ящичек на ножках.

«Ишь ты, вырядился, как звездочет, а все туда же – побирается», — презрительно подумал Ромик, но все-таки решил подойти. Интересно.

Оказалось, что звездочет не побирается, а предлагает погадать. Для гадания у него был специально обученный ручной щегол и коробка с записками. Платишь три рубля и вот тебе пожалуйста – щегол вытаскивает твою судьбу.

— А зачем тут щегол? – поинтересовался Ромик. – Можно ведь и самому вытащить, все равно  не видно, что написано?

— Птица знает, — туманно ответил звездочет.

— А откуда она знает?

Тот промолчал, словно не расслышав вопроса.

— Ладно, если знает, пусть и мне скажет. Вот три рубля.

Звездочет взял деньги и приказал щеглу вытащить записку. Тот минутку порылся как библиотекарша в картотеке, вынул клювиком бумажку и протянул Ромику. Ромик в ней прочел:

«Вот человек, вид которого говорит, что он упадет с коня. Будьте очень осторожны!»

Ромик прочел два раза, сначала про себя, затем вслух.

— Ну и что это значит? Это совсем не обо мне.

Вместо ответа звездочет произнес:

— Никто этому не поверил, тогда как Синган действительно упал с коня и разбился насмерть. И люди решили, что всякое слово того, кто достиг совершенства на данном поприще, подобно слову богов.

— Синган какой-то… я же сказал, что это не про меня. Но интересно, что же у него был за вид? – спросил Ромик.

Звездочет промолчал, словно не расслышав вопроса.

— Нет, это не правда. Пусть щегол погадает снова, — сказал он и протянул еще три рубля.

Звездочет взял деньги и приказал щеглу вытащить записку. Ромик прочел в ней следующее:

«У него был зад персиком и при этом покойный любил норовистых лошадей. Разве я ошибся?»

Глядя на звездочета и его щегла, удивляясь, Ромик чувствовал себя ужасно глупо.

 История шестьдесят седьмая. Надя Надиринич.

 Свою тайну из камня Надя всегда и везде носила с собой. О, как мечтала Надя, чтобы тайна эта, наконец, раскрылась! Но нет: была она тверда и непроницаема по-прежнему.

И чего только не изобретала Надя, чтобы проникнуть в  свою тайну: и молотком по ней била, и пилой пилила, и под трамвай на рельсы подкладывала – все одно: молоток погнулся, пила сломалась, трамвай с рельсов сошел.

Тогда Надя тайну свою проглотила и записалась в поликлинику на УЗИ.

— На что жалуетесь? – спросила врачиха, укладывая Надю на кушетку.

— У меня живот болит, — сказала Надя, притворно скорчившись от боли.

— Сейчас посмотрим, — сказала врачиха и включила свой аппарат.

Выдавив холодный гель Наде на живот, она принялась скользить по нему прибором.

— У вас там камень, — бесстрастно сообщила она через некоторое время.

— А в камне что? – встрепенулась Надя.

— Как что? – не поняла врачиха. – Ничего. Камень у вас в животе, говорю.

— А в камне что? – не унималась Надя.

— Откуда я знаю, — удивилась врачиха. – Камень он и есть камень. Но может быть, вы знаете, — сказала она весьма подозрительно с ударением на «вы», — откуда он у вас там взялся?

— Я его проглотила, — просто ответила Надя.

— Зачем?

— Хотела узнать, что в нем.

— Ну и что, узнали?

— Нет, вы же мне не говорите.

— А я-то откуда должна знать?!!!! – врачиха явно теряла терпение, понимая, что теряет даром время.

— У вас прибор.

Врачиха промолчала, натужно сдерживая себя.

— И что вы теперь намерены делать? – спросила она после паузы.

— А что вы мне посоветуете? – Надя смотрела невинно, как ребенок.

— А идите-ка вы… на рентген. И пусть вам  там еще и голову просветят в придачу!

 История шестьдесят восьмая. Сова.

 Старая мудрая сова жила в дупле полузасохшего столетнего дуба, выросшего на краю глубокого оврага. Дуб поселился на краю того оврага еще в те времена, когда кругом не было ничего, кроме открытого поля и осиновой рощи по краю, и тогда желуди его собирали только сойки и дикие свиньи. Сова поселилась в том дубе, когда не было еще рядом  низкого каменного дома, в котором поселился однажды старик, насадивший яблоневый сад. Его жена любила фуксии и боялась совы, ухавшей по ночам уныло-зловеще. Оттого что сова напоминала ей о том, о чем она мечтала позабыть. Этот одинокий дом был призван избавить ее от воспоминаний, и все бы хорошо, только вот сова не давала покоя.

И она часто жаловалась мужу на то, что эта проклятая сова не дает ей спать, что всякий раз по ночам она пугает ее и заставляет без сна лежать в постели, думая о том, о чем хотелось бы забыть.

— Но что же мне сделать? – отвечал ей  муж.

— Пойди и убей ее, — говорила жена.

 История шестьдесят девятая.  Хлеб.

 Упал однажды каравай на дорогу, да так и замерз.

Мороз в тот день градусов сорок был, и съесть его никто не успел, а потом уж поздно было – превратился хлеб в камень. Пришла уборщица улицу мести, смотрит, у нее урна шатается – не порядок. А рядом камень валяется – как раз то, что надо. Она под урну этот камень подсунула. А это не камень, это хлеб был.

Так и пролежал он под той урной до весны. А как тепло стало, вода потекла, он и размок, просел. Пришла уборщица улицу мести, смотрит, у нее урна шатается – не порядок. А под урной какие-то снежные комья застряли. Подцепила их уборщица лопатой, да и выкинула в не дотаявший сугроб. А это не снежные комья, это хлеб был.

Пришла собака, понюхала – вроде бы хлеб. А он уж весь сморщился, плесенью со всех сторон зарос, и синей, и зеленой, и желтой, и белой, и даже черной. Понюхала-понюхала собака и не стала есть такую гадость. А это не гадость, это хлеб был.

Прилетели две вороны. Обступили с двух сторон, стали смотреть – шеи кривить: что за фигня? Клюнула одна с одного боку, клюнула другая с другого боку, а потом обе плюнули и полетели себе восвояси. Еще не хватало блевотиной этой травиться. А это не блевотина, это хлеб был.

Так и лежал он, сначала на снегу, потом в снегу, потом в луже, потом на земле, пока не раскис совсем и в землю сам собою не ушел. Скоро то место быльем поросло. А потом уборщица пришла, былье порубила и газон посадила.

 Хор певчих дроздов выступает по пятницам в ДК Горбунова. Вход свободный.

 История семидесятая.  Бабка – Шерстяной клубок.

 Жила-была одна бабка, и был у нее огромный шерстяной клубок. И сколько бы она из него не вязала, он словно бы не уменьшался. А вязала бабка целыми днями, потому что жила одна и больше заняться ей было вроде бы и нечем.

Стало быть, навязала себе бабка всякой всячины: и салфетки, и прихватки, и чехольчики, и шапки, и варежки, и чулки, и кофты, и шали, и скатерти, и накидки. Весь дом у нее словно вязаный, потому что на каждую вещь у бабки свой чехольчик шерстяной был: на чайник, на яйцо, на хлебницу, на ножик, на вилку, на ложку, на чашку, на банки чехольчики с надписями, на всех ручках чехольчики были, на комодах и на столах, на лампах и на вазах, и даже на цветочных горшках, на всех пузырьках и шкатулках, на ручках и на карандашах, на крючках и на вешалках, и даже на замках и на ключах. А на что чехольчики нельзя надеть было, на то коврики, покрывала и салфеточки полагались.

И вот когда бабка связала все-все-все, что только можно было связать, тут стало ей скучно. Тогда пошла она на базар и купила там себе собачку, маленькую и хорошенькую, таксочку.

Принесла бабка собачку домой, в корзинку посадила и принялась ей подстилочки и покрывальца вязать. А потом еще и комбинезончик связала, на случай мороза. Связала ей ошейник и поводок и повела гулять. Радовалась бабка нарадоваться не могла, какая собачка у нее милая и смышленая.

А таксочка резвая оказалась, и зубастенькая. Все бы ей только бегать и грызть что-нибудь. На улице за поводок так и тянет, прыгает из стороны в сторону, кружится,  подбирает  и грызет все подряд, ужас.

Но одно дело на улице, и совсем другое – дома. Так, повадилась такса бабкины чехольчики грызть. Подпрыгнет, схватит и в корзинку к себе тащит. Притаится и грызет, пока не изгрызет насовсем. А бабка та подслеповата была, так что не сразу и заметила. Думала, что таксочка спит  в своей корзинке, а потому тихо ходила, боясь сон собачий потревожить, и все чехольчики свои искала. «Совсем растерянная стала я с этой собакой, — бубнила себе бабка, — ничего-то найти не могу».

А такса один чехольчик изгрызет и тут же вновь на охоту выходит за новым. Так и охотилась, пока бабка воровку засекла.

— Ах ты, негодница! – возопила бабка, увидев, как такса ее любимую салфетку со стола тянет. – Ух, я тебе задам!

Схватила газету, свернула и давай таксу лупить. Да все мимо. Разве ж ее поймаешь.

Такса не испугалась, но обиду затаила. Дела своего шкодливого не бросила, зато стала более осмотрительной. И так все вещи до одной перетаскала и сгрызла. А что не успела, то бабка от нее в сундуки попрятала и заперла.

Заскучала такса. Принялась выть. А бабка ее снова газетой:

— Вот тебе, вот, негодница!

Такса не испугалась, но обиду затаила. Как-то раз подкралась к бабке, пока та в кресле сидела и чехольчики заново вязала, прогрызла незаметно краешек кофты, ниточку ухватила и давай по дому носиться. Так полкофты успела распустить, пока бабка заметила. Хватилась – ба! – полкофты нету.

— Ах ты, негодница! — возопила бабка, схватила газету и давай таксу лупить.

Потом шерсть с полу подобрала, села в кресло кофту подвязывать.

А такса снова подкралась тихонько к бабке, незаметно краешек чулка прогрызла, ухватила ниточку и в корзинку к себе спряталась. Бабка по дому ходит, а такса за ниточку держит и чулок ей распускает. Хватилась бабка – ба! – полчулка нету.

— Ах ты, негодница! – возопила бабка, схватила газету и давай таксу лупить.

Потом шерсть с полу подобрала, села в кресло чулок подвязывать.

А такса бабкиной газеты с роду не боялась. Тут же подкралась снова,  незаметно краешек кофты и чулок прогрызла, ниточки ухватила и в корзинку к себе спряталась. Бабка по дому ходит, а такса за ниточки держит и кофту с чулком ей распускает. Хватилась бабка – ба! – полкофты нету – о-ба! – и полчулка.

— Ах ты, негодница! – возопила бабка, схватила газету…

Из газеты бесплатное объявление вырезала, написала: «Таксу недорого продам, а может, и за так отдам. Главное, чтоб человек хороший попался». В конверт заклеила и в редакцию отослала.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.