Хроники Ивановской. III

Часть третья.

 

История двадцать первая. Элвис.

 Войдя без звонка в благовоняющую темную прихожую типовой двухкомнатной квартиры в Чертаново, Элвис остановился в ожидании. Колокольчики на двери у него за спиной пропели музыку ветра и стихли. Никто его не встречал.

Он потоптался немного на коврике ручной работы аборигенов острова Бали и, кашлянув для приличия, сообщил в сгущающуюся впереди него тьму:

— Мне на три назначено, здравствуйте, можно войти?

Внезапно откликнулся гортанный голос из ниоткуда:

— Вижу вас, вы, стало быть, Элвис, проходите  в  зал, — медленно произнес некто с керамическим горшком на голове.

Элвис сделал два нерешительных шага вперед. «Но я-то вас не вижу», — пробормотал он себе под нос и остановился.

— Идите влево, — послышался мудрый совет .

Тогда Элвис, послушавшись мудрого совета, ощупью добрался до следующей двери. Помещение за дверью больше всего напоминало магазин экзотических сувениров с той лишь разницей, что здесь они были представлены в действии. Посреди комнаты за огромным круглым столом, уставленным всякой дымившейся, курившейся и светившейся утварью, восседала дородная, а проще сказать, безразмерная цыганка – матушка Элеонора Сергевна.

Элвис робко переступил порог.

— Здрасьте.

— Здравствуйте, проходите, пожалуйста, на что жалуетесь? – ответила Элеонора Сергевна, заполняя какой-то журнал, и никакого горшка на голове у нее не было.

— Понимаете, я страдаю от жажды, вот уже третий день, — с жаром вступил Элвис, — и никакие средства мне не помогают. Что делать?

— Понимаю вас, — вдруг снова медленно заговорила Элеонора Сергевна, отложив журнал, и звук снова выходил будто из горшка, — так, вижу, вижу, — начала она свои странные манипуляции, прикрыв глаза, — это проклятие. Страшная кара постигла тебя за то страшное злодеяние, которое ты совершил в прошлом. Было такое?

Элвис смутился:

— Да, но я уже отсидел за это пять лет.

— Но что такое – каких-то пять лет – по сравнению с загубленной человеческой жизнью! Как ты мог, Элвис? Ведь это был твой брат! – Элеонора Сергевна на этих словах поперхнулась комом, вставшим в горле.

— Но я не виноват… — Элвис совсем растерялся.

Он был подавлен.

Воцарилось гробовое молчание. Только церковные свечи на столе Элеоноры Сергевны тихо потрескивали.

— Что же мне теперь делать? – робко спросил он.

— Есть одно средство, — многозначительно сказала прорицательница, указав перстом в небо.

— И что же это за средство?

— Тебе необходимо принять участие в конкурсе двойников.

— В конкурсе двойников? – в недоумении переспросил он. – Каких еще двойников?

— Двойников Элвиса! – торжественно провозгласила Элеонора Сергевна.

— Мне стать собственным двойником?! – ошарашено переспросил он.

— Да, во имя твоего бедного погибшего брата. Вы были близнецы, верно? И если тебе выпадет счастливый шанс стать победителем, тогда ты навсегда избавишься от поразившего тебя недуга. А теперь выпей заговоренной воды из графина, и иди с богом.

Элеонора Сергевна пододвинула к нему граненый графинчик на серебряном подносе. Элвис отпил несколько живительных глотков. Не стоило, наверное, уточнять, что вкус воды показался ему подозрительно знакомым. За сим он раскланялся.

— Деньги в копилку положи, не забудь, — напомнила ясновидящая. – Да, и еще: не пренебрегай своими прямыми обязанностями.

— Что? Какими обязанностями?

— Смейся побольше, а главное, погромче, и пой, а то у меня телефон чего-то барахлит.

— Но я не могу смеяться и петь, я страдаю, — грустно ответил Элвис.

— Да, а отчего ты страдаешь?

— От жажды, — он недоумевал.

— Ах да…

Вдруг послышался звонок в дверь.

— Ладно, придешь завтра – я тебе помогу. А теперь иди, тебе пора. И не забудь, что я сказала.

Кивнув, Элвис молча направился к выходу. У дверей сидела черная глиняная  египетская кошка в пол человеческого роста с раскосыми глазами-изумрудами,  зловеще блестевшими в полутьме. Уходя,  он с благодарностью сунул в прорезь между ушами двести долларов двумя бумажками.

Тем временем сапожник Федор тачал свои сапоги, а пирожник Сидор пек свои пирожки и сладкие пончики.

 Тем же временем на другом конце Ивановской, не в Чертаново, но в Солнцево, другая гадалка глядела в свой волшебный серебряный шар. Просто  так глядела, от нечего делать – денек чего-то не задался. И случайно (а что не случайно на нашей грешной земле?) госпожа Эльвира Вульф (в девичестве Аллочка   Волкова) увидела Элвиса, как выходил он грустный-прегрустный от знакомой ей не понаслышке матушки Элеоноры Сергеевны. Так и зашлось чуткое сердце госпожи Эльвиры при взгляде на этого несчастного, и воскликнула она в сердцах: «Расплодилось шарлатанов – шагу ступить некуда! А честным людям теперь хоть в гроб ложись да помирай! В самом деле!»

Госпожа Эльвира была возмущена до глубины души. О, если б только могла она раскрыть Элвису его настоящую тайну! Кипя от возмущения, повернула она свой серебряный шар в прошлое…

 История двадцать вторая. Оленька.

 Оленька, солнце мое, ты чиста и прекрасна так, что всякий, взирая на тебя, восхитится и не пройдет мимо, прежде чем не выразит восхищения своего в стихах и песнях, или же просто во взгляде. Облик твой светел и лучится небесною красотою без малейшего изъяна. Если только не считать несколько бледноватый, может быть, цвет лица. Зато глаза на том лице, пусть слегка плоском и невыразительном, сияют, как те два  топаза в серьгах, что достались тебе от прабабушки. И кто хоть раз погружался в незабываемую их глубину, принужден был с тех пор пожизненно воспевать их красоту неземную в неисчислимых сонетах и мадригалах, коих сам я сочинил уж превеликое множество. И тот поистине потрясающий эффект твоих  глаз не портят ни коим образом ни толстый бесформенный нос, ни жидковатые реснички бобриком. Зато уж брови черны и соболины.

Прекрасна Оленька красотою всех прелестей своих, коим несть числа! Как скромна она в таинственном обладании ими, как нежна и застенчива, как молчалива. Как проходит она мимо, глядя долу, бесшумной и мягкой гибкой своею походкой, что кажется, будто это и не человек прошел, а мотылек мимо пролетел, тихо-тихо. Диковинное дело, всякий раз вызывающее новый прилив восторга и удивления. А как же иначе? Ведь Оленька станом своим хоть и грациозна, но столь далека по комплекции от мотылька, что никакие крылышки ее не поднимут. А ходит так легко и плавно – всем красоткам на зависть – даром, что ножку одну подволакивает (осложнение после полиомиелита).

Оленька! Муза наших дней! Образец чистейшей прелести и незабвенной красоты! Где ты теперь? Отзовись! Уж не ты ли призвана высшею силой служить нам, простым смертным,  путеводной звездой в бесконечных лабиринтах современности? Уж не ты ли, вдохновляющая своею божественной красотой всех поэтов на поэмы, а песенников на песни, даришь нам величайшее счастье лицезреть тебя всякий раз в лучах света и славы?

Так пусть же, Оленька, нетленный образ твой  вечно сияет солнцем и горит алмазами звезд  над горизонтом, заставляя всякого проливать слезы радости и восторга, до глубины души тронутого невыразимой прелестью твоей!

История двадцать третья. Ромик.

 Раньше Ромик очень любил животных: рыбу – ловить, кошек и голубей – гонять, собак – дразнить, улиток – давить, а комарам и мухам крылышки обрывать. Но была его любовь к природе, кажется, неразделенной. Так что всякий раз удивлялся Ромик, отчего это собаки его кусали, кошки дорогу перебегали, голуби на голову гадили, а муравьи в штаны заползали. «Ну, с природой, верно, не поспоришь», — логично рассудил Ромик и природу любить бросил.

А бросив, направил всю свою любовь в иное, или даже совершенно противоположное, русло – на компьютеры, и стал программистом.

И вот сидел однажды Ромик дома один со своим компьютером и изобрел новую игру. Про то, как паренек кучерявый по бесконечным лабиринтам ходил, рыбу ловил, кошек гонял, собак дразнил, улиток давил, мухам крылышки обрывал, гнезда разорял, муравейники поджигал, деревья ломал, траву вырывал и за все это бонусы получал.

Обрадовался Ромик, сам наигрался и сестрам свою игру отослал.

Сестры в игру поиграли, а потом взяли марки, наклеили их на конверты и послали Ромику письма. В тех письмах было написано следующее:

«Игра твоя нам понравилась и не понравилась. Понравилась, потому что в ней рыбы, кошки, собаки, улитки, мухи, гнезда, муравейники, деревья и трава не настоящие. А не понравилась, потому что рыбу надо – ловить, кошек – гонять, собак – дразнить, улиток – давить, мухам –  крылышки обрывать, гнезда – разорять, муравейники – поджигать, деревья – ломать, а траву – вырывать. Это не хорошо, даже если рыбы, кошки, собаки, улитки, мухи, гнезда, муравейники, деревья и трава и не настоящие. Дорогой Ромик, сделай, пожалуйста, так, чтобы нам не было грустно играть в твою игру.

Твои сестры».

 

«Игра нам твоя понравилась и не понравилась. Понравилась, потому что в нее легко и весело играть. А не понравилась, потому что потом становится грустно. Хоть рыбы, кошки, собаки, улитки, мухи, гнезда, муравейники, деревья и трава и не настоящие, но все это ловить, гонять, дразнить, давить, обрывать, разорять, поджигать и вырывать не хорошо и не правильно. Нужно наоборот, рыбу кормить, кошек кормить, собак кормить, улиток размножать, мух отпускать, гнезда (скворечники) строить, муравейники огораживать, деревья сажать, а траву поливать. Милый Ромик, не мог бы ты сделать свою игру наоборот? Заранее спасибо.

Твои сестры».

 История двадцать четвертая. Летняя.

 Отворил в сумерках дверь на двор и увидел под ногами сырое крыльцо, посмотрел: и дорожки сырые, значит, дождь ночью был, да уж пообсохло. Наклонился в бочку воды черпнуть и нашел там луну, далекую, с обломанным краем, что  ситник. Как ярко светилась она в черной воде, стояла, будто чудо-рыба в заводи. Чуть приметишь такую, а она сверкнет чешуей – и нету. Нагнулся поближе – не шелохнется луна, глядит из воды тоскливым лицом, то ли зовет-манит, то ли ждет, чтоб ушел.

Мне воды б зачерпнуть – умыться, да жаль тревожить, нарушать спокойствие гостьи, хотя и не прошенной. Черпнул ковшиком с краю, и луна поплыла, закачалась.  Тут листок по ветру с дерева слетел, да прямо к ней. И такой же прозрачно-желтый, лег и кусочек недостающий собою закрыл. Улыбнулась луна, посветлела. И  день с нею просветлел.

 История двадцать пятая. Надя Надиринич.

 Раньше Надя Надиринич очень любила лазать по деревьям. Выбирала она самые высокие деревья, залезала на самую макушку и раскачивалась на ней вместе с ветром. Все, кто это видел, говорили Наде, что так делать не стоит, что это опасно! Но Надя лишь пожимала плечами, продолжая покорять вершины.

Вот, решила она однажды взобраться на огромную березу, которая возвышалась выше восьмого этажа (это если бы у того четырехэтажного дома, рядом с которым она возвышалась, те восемь этажей были). И вот, когда Надя долезла ровно до половины и решила немного передохнуть, удобно устроившись лежа  на толстом суку, она случайно заметила девушку, глядящую на нее сквозь окно. Надя довольно равнодушно посмотрела на нее в ответ, потому что девушка была скучная, а Надя, сами понимаете, скучать не любила.

Вдруг окно отворилось, и та самая девушка грустно сказала Наде:

— Зачем  ты лезешь на это дерево? Посмотри, ведь ты распугала всех моих птиц!

— Как тебя зовут? – ответила ей на это Надя.

— Оленька, — ответила Оленька.

— А меня – Надя, — сказала Надя, и ни слова не прибавив, полезла дальше.

Так они и познакомились.

Но история на этом не закончилась. Ведь и Надя была б не Надя, если бы хоть одна история с ней закончилась хорошо. Хорошо они только начинались, как и теперь:  Надя вполне благополучно достигла заветной вершины.

Но утром там уже побывал дятел. Увлекшись охотой за каким-то червячком, он продолбил макушку почти насквозь. И ничего бы с этой макушкой не случилось, если бы не Надя…

Кто-то, может быть, скажет, что дятлы макушки не долбят. Наверное, Надя тоже так думала. Она покрепче ухватилась руками за ветки и стала ждать ветра. Однако, ждать пришлось недолго: первым же порывом ее напрочь сорвало с березы вместе с той злополучной макушкой.

Взмыв над Ивановской, Надя все так же крепко держалась за ветки, как будто это могло ей чем-то помочь. Полет – всего лишь миг между прошлым и будущим – почти мгновенно переместил Надю в другое измерение. Через сутки она очнулась в больнице с переломами рук и ног.

История двадцать шестая. Иван Иваныч.

 Иван Иваныч не пил, не курил, голову в холоде держал, а ноги в тепле. Рассуждал здраво, ходил быстро, поступков необдуманных не совершал, придерживался режима и рациона, делал гимнастику по утрам, газеты читал, радио слушал и понимал о себе и о мире все, что понимать следует. На носу очки носил в роговой оправе, а в руке портфель, и ни о чем, кроме своей работы больше не думал.

Потому что работа у него была сложная и ответственная, а работал Иван Иваныч бухгалтером на одном предприятии, где  продвигался по служебной лестнице весьма успешно из отдела в отдел.  И все бы ничего, да только случилось однажды, что Иван Иваныч папку с важными служебными документами дома забыл. Взял поработать, так сказать, сверхурочно, и забыл.

Ну, с кем не бывает, возможно, скажет или подумает кто-то из нас, но для Иван Иваныча это было сродни мировой катастрофе. И было отчего волосы рвать, заметим по секрету, потому что в документах тех содержались секретные сведения, а сам Иван Иваныч содержался в секретном списке на предоставление отдельной двухкомнатной квартиры в центре.

Но это еще, как говорится, полбеды. А беда пришла тогда, когда оказалось, что документы исчезли. Как ни искал Иван Иваныч заветную папку, как ни обшаривал свою мало- (или даже микро-)метражку, как ни усердствовали сотрудники внутренней службы безопасности предприятия, переворачивая все в доме  вверх дном, не нашли папку. Словно бы испарилась она. А вместе с нею испарился и Иван Иваныч из секретного списка. Пустяки. Слава богу, что размеры его обиталища не сократились до шести квадратных метров в изоляторе временного содержания.

Иван Иваныч остался на службе, но по служебной лестнице больше, разумеется, не продвигался. И с тех пор все время мучился только одним вопросом – куда же исчезла та злополучная папка?

Тем временем сапожник Федор тачал свои сапоги, а пирожник Сидор пек свои пирожки и сладкие пончики.

Тем же временем голубь, сидевший на крыше, видел, как в окно к Иван Иванычу влетела сова.

История двадцать седьмая. Павлон.

 Услышав историю об инопланетянине, Павлон был очарованно раздосадован. Он жалел, что не повстречался с ним в то время, когда тот был на земле. «Подумаешь, бабочки! – рассуждал Павлон. – Жаль, что люди ему не повстречались, вот что. Эх, меня там не было! Люди бы ему гораздо больше понравились, это точно. А бабочки – они ж говорить не умеют, вот и молчат. А он, может, подумал неизвестно что, что у нас тут на земле все хамы. Да, так никто теперь и не узнает, что мы… то есть, они… в общем, не одни во вселенной. А жаль».

Павлон пытался представить себе этого инопланетянина, и представлял себе, что тот непременно захотел бы принять человеческий облик. Ну, чтобы показать нам, людям, свое расположение и всякое такое. Он даже попробовал нарисовать того инопланетянина. Вот этот рисунок:

 

Рисунок

 

Не сказать, чтоб он остался этим рисунком очень доволен, но нечто – нечто похожее все же было. С тем он оставил своего инопланетянина в покое и отправился погулять.

Он шел, как обычно, весело поигрывая хлыстиком, легко перепрыгивая через лужи и трещинки на асфальте, до ближайшего магазина, чтобы купить там чипсов и жвачки. Пиво он тоже пил, но не сказать, чтоб с большим удовольствием (после того, что с ним случилось). Водку не пил вовсе – опасался, что от нее будет еще хуже, чем от травки. Но не суть.

Еще не дойдя до магазина, он стал замечать на себе странные, озабоченно-испуганные взгляды. Что это? Или мне кажется? – подумал Павлон. Но тут одна старушка подошла к нему и спросила:

— Молодой человек, вам плохо? Что с вами?

— Ничего, — ответил Павлон как-то непроизвольно стараясь отойти от старушки подальше.

Но старушка, напротив, старалась приблизиться.

— Может быть, доктора позвать?

— Зачем?!

— Но у вас… как бы это сказать… цвет лица какой-то неестественный.

— Какой такой? – не понял Павлон, потому что чувствовал себя прекрасно, даже без чипсов и жвачки.

Старушка протянула ему карманное зеркальце.

— А! А-а-а-а-а-а-а-а!!! – заорал Павлон, увидев свое отражение.

Желтыми глазами на него глядела совершенно лысая синяя голова с замысловатыми отростками вместо ушей.

— Что это?

— Вам плохо? – участливо поинтересовалась старушка.

— А вам было бы хорошо?!! Представьте себя на моем месте!

— Свят! Свят! Свят! – воскликнула старушка в испуге, вырвала у него из рук свое зеркальце и бросилась наутек.

А Павлон бросился прямиком домой, чтобы принять противоядие.

 История двадцать восьмая. Голубь.

 С тех пор как милая Оленька накормила голубя сладким пончиком, он поселился на карнизе ее дома. Оленька никогда не забывала оставить для него на подоконнике то хлебных крошек, то зернышек, то остатков пирога, за что голубь был ей бесконечно благодарен. Осторожно заглядывая в окно, он был счастлив видеть, как Оленька улыбается. Но чаще она грустила. О, ее печальное лицо ранило голубя больнее кошачьего когтя, и только ему одному было известно, как дорого готов был заплатить он за то, чтобы узнать причину ее тайных печалей.

В свободное время прогуливался голубь по длинному карнизу дома, ставшего ему почти родным, и осторожно свешиваясь с него, незаметно заглядывал в другие окна, к соседям. Дом был длинным, и жило в нем множество разных людей. Голубь любил собирать новости, потому что когда-то был почтовым. Только теперь некому было их нести.

Зато к нему в гости изредка прилетали трое друзей голубей. Один из них был сизым, другой белым, а третий розовым. Они делились с ним тем, что им удавалось узнать, летая по округе, а наш голубь рассказывал им то, что видел здесь. Так им никогда не было скучно друг с другом.

 История двадцать девятая. Бык.

 Часом сгущались тучи над тундрой, и зябкий ветер нес уж с собою запах ближней зимы, и пригорюнился бык пуще прежнего, стоял, поникнув, в забытьи, обратившись к промозглому ветру тылом. Никакие желания не посещали его, и  лишь изредка, уловив последние проблески солнца, приоткрывал он глаза, срывал щепотку мерзлых травинок из-под ног и вновь погружался в полусон, пережевывая гипнотическую жвачку. Солдат по распорядку приносил ему сено-солому, бывало даже огрызком яблока когда в него кинет, но бык оставался равнодушен даже к огрызкам. Близилась  его пятая зима.

Что то она принесет с собой? Но нечего ему было ждать. Смутные надежды почти покинули его, так и не сбывшись, и погружаясь в свое бескрайнее, словно тундра, и тоскливое, словно низкие осенние облака, одиночество, как в зиму, бык оставался равнодушен к себе самому.

Когда ветер стихал, молча бродил он по сопкам или спускался к самому Океану. Черные волны приносили льдины, с хрустом выбрасывали на берег. Бык подбирал и грыз эти льдины, так просто, от нечего делать. Соленый и горький привкус оставался от них во рту.

Теперь стало достоверно известно, что белых акул считали людоедами совершенно напрасно.

История тридцатая. Соломенная вдова.

 Жили-были муж и жена, и не было у них детей. Но это не важно. Зато у них собака была. Черная такая, страшная, с огромным зубастым ртом. Ротвейлер. А имя у нее, вернее, у него было Разбошд (как будто «разбойник с большой дороги»). Вообще, это  его собака была, еще раньше, когда они не были женаты. Но, если честно, женаты они и не были, если смотреть по всем правилам. Но считались мужем и женой, и, конечно, собирались пожениться, непременно, в следующем году. Они уже планировали, какая у них будет свадьба, и где, и сколько будет гостей, и какое платье будет, и кольца, в общем, всё-всё-всё.

Но вот однажды вышел муж погулять с собакой и пропал. С тех пор больше его никто не видел: ни его, ни собаки. Странно всё это.

Весь вечер ждала его жена дома, и всю ночь. А на утро, уже места себе не находя от волнения и беспокойства, пошла  искать его в лесок неподалеку, где он обычно с собакой гулял. Звала его звала, и собаку звала, но никто, понятно, не откликнулся. Тогда она сразу же из леса пошла в милицию заявление подать на розыск.

Но в милиции заявление у нее не взяли. Объяснили очень понятно, что мужей с собаками они не ищут. Потому что они обычно сами находятся, через какое-то время, только уже с другими женами, как правило. Так что, — сказали там, — приходите-ка вы лучше дня через три, а еще лучше – через месяц. Чтоб наверняка. – Что наверняка? – не поняла бедная женщина. – Убедиться наверняка, — объяснили ей, — во-первых, в том, что он, действительно пропал, и, во-вторых, в том, что он вам еще нужен. А то, сами знаете, — объяснили ей чисто по-человечески, — как все меняется в наше смутное время.

Бедная женщина спорить не стала – чего с ними спорить? У них свой гамбургский счет.

Она попробовала разыскать его сама: обошла всех родственников, друзей, знакомых, но никто ничего не знал. Никто не видел его с тех пор.

Отчаявшись, бедная женщина вернулась в свой опустевший дом и принялась ждать. Она надеялась, что он вернется. Но он не возвращался. Она надеялась, что с ним ничего не случилось, что он жив, и поэтому не может не вернуться. Но в то же время мучилась вопросом: разве мог он исчезнуть так внезапно, ничего не сказав? И что было говорить? Они даже не ссорились, никогда не ссорились. Но поверить в то, что он мертв? Невозможно. Его могли убить, разбойники, грабители… Но он был с собакой. А что, если убили и собаку? Застрелили из пистолета? И закопали. А может, увезли куда-нибудь подальше, и там бросили?

Так прошел месяц. Все оставалось по-прежнему. Он как воду канул, словно сквозь землю провалился. Бесследно. Женщина снова обратилась в милицию. Там у нее заявление приняли, выделили поисковую группу и прочесали весь лесопарк, кочка за кочкой. Никаких следов обнаружено не было, что вовсе не странно – ведь прошел целый месяц. Иные розыски никаких результатов так же не дали. Оставалось только ждать и надеяться.

Тогда она вернулась в свой опустевший дом и принялась ждать. Ожидание отнимало все силы, ничего не принося взамен. Она печалилась, горевала, думала только об одном. Даже во сне.    Она звала его и просила вернуться. Только он никогда не снился ей с тех пор. Но всегда приходила собака. Она садилась напротив и глядела на нее, дышала, широко разинув пасть и вывалив язык, щурила глаза. Так она сидела всю ночь, а под утро разворачивалась и уходила. Это  означало, что пора просыпаться, собираться и идти на работу. И женщина просыпалась, собиралась и шла на работу. Она делала это по привычке, механически, так что обычные дела совсем не отвлекали ее от ее мыслей. А ночью собака приходила снова.

Порой женщине казалось, что собака  хочет что-то сказать ей, и тогда она пристальней вглядывалась в ее большущую морду с огромной раззявленной пастью. И, ощущая на себе этот пристальный взгляд, собака слегка  отворачивалась, задирая нос кверху, продолжая словно бы улыбаться. – Или ей нечего было сказать? Зачем тогда она приходит сюда, такая довольная? –  Собака снова смотрела в лицо. – Или все-таки есть? И, может быть, она не улыбается, а просто так дышит? Ей жарко? Может быть, она хочет, чтобы я дала ей воды? – Собака разворачивалась и уходила.

Женщина терялась в догадках. Никто не мог ей помочь. А злые соседки за глаза прозвали ее Соломенной вдовой. И с тех пор ее красивое молодое лицо увяло, побледнело и как будто высохло. Ее наряды потеряли цвет. Звонкий голос ее словно иссяк, иссох. Цветы в вазонах завяли и сморщились.

А потом все вокруг стало соломенным: соломенные стены и соломенный пол, соломенные шторы на окнах и соломенная мебель, соломенные скатерти и соломенные салфетки, соломенные вазы с сухими цветами и даже картины на стенах стали соломенными. Так, сидя в одиноком доме под соломенной крышей, она думала только о том, что была она соломенной женой, и  сделалась соломенной вдовой. И было ей горько.

Но горше всего было то, что никак не могла она узнать, что же случилось, что произошло на самом деле. И жив ли он? И почему тогда покинул ее? Или он мертв? Но как страшно думать так о живом.

А ночью вновь приходила собака, молча садилась перед ней и так караулила до утра.

Когда  волшебные звуки песни, разносившейся по всей Ивановской, долетали до ее окон, у нее за стеклышком расцветал розмарин.

Одинокий голубь изредка заглядывал к ней в окошко и вздыхал, находя все по-старому. А вздыхал он оттого, что даже птицам порой бывает известно далеко не все.

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.