Чужой дом

первое письмо

Мы  остались вдвоем с бабушкой. Родители приехали, забрали брата и отправились куда-то дальше, а мы остались одни в неизвестном месте, в чужом городе, в маленькой квартирке во флигеле какого-то дома, кажется, навсегда. Нам больше некуда возвращаться – большая бабушкина квартира, где мы когда-то сидели на балконе, рвали черемуху и рассказывали друг другу страшные сказки, — теперь  продана, и там уже живут другие люди. И некуда ехать дальше –  там нас тоже никто не ждет.

Сначала я думала,  что мы уезжаем, для того, чтобы  жить всем вместе. Что мы едем на Север, к папе, на его громадную стройку. А теперь я не знаю точно, где мы находимся, как далеко еще до Севера и как далеко от дома.

Бабушка говорит, что мы не должны их осуждать, что они молодые и им нужно строить свою жизнь.  Я не осуждаю, но часто  по ночам слышу, как бабушка тяжело вздыхает и ворочается на своей неудобной кровати. Она не спит, я знаю, и я тоже не сплю.

Мы живем во флигеле с цокольным этажом. Цоколь высокий, так что кажется, что мы живем на втором этаже. У нас две комнаты, кухня, совмещенный санузел и прихожая с крошечной кладовкой. Когда мы приехали, здесь уже было много старой мебели – разных шкафчиков, тумбочек и комодов с кучей ящиков. Мне это очень понравилось, а бабушка сердилась, говорила, что все не на месте, под ногами.

В моей комнате стоит этажерка. Я поставила на нее свои любимые книги и те «ненужные» вещи, которые мне разрешили взять с собой.

Возле окна  у меня стоит большой сундук. Подоконник очень широкий, и можно расположиться на нем, как на столе, и рисовать. Больше делать здесь нечего.

Я не знаю, почему мы здесь оказались, но думаю, что теперь это надолго, может быть, даже навсегда.

Однажды я слышала, как бабушка сказала своей подруге, что моя мама стала бояться меня. Что она просто не может со мной жить. Они всегда говорят так, так как будто меня нет или я не могу их слышать. Но я все слышу и все понимаю.

А маме, наверное, трудно это понять.  Она не знает, кто я, и как ко мне относиться. Я как будто и не мальчик, и не девочка, не ребенок, но и не взрослый… И ей страшно от этого, потому что у нее растет сын,  и потому что она думает, что знает себя: что она красивая женщина, примерная жена, мать двоих детей, инженер по образованию и старший технолог в какой-то секретной лаборатории по профессии. И она верит, что за этим ничего больше нет, и самое главное – не должно быть.

Сначала они с папой думали, что я гениальный ребенок, и отдали меня учиться в специальную школу-интернат на пятидневку. Четыре дня я ничего не ела, на уроках меня тошнило, потом я упала  в обморок и на пятый день уснула летаргическим сном. На шестой день меня вернули домой.

Потом оказалось, что даже в обычной  школе я учусь плохо. Мама злилась, наказывала меня и говорила, что я не оправдываю ее надежд, что  ей стыдно, что у нее такой ребенок. Мне не хотелось огорчать ее, но я  не знала, что с этим делать.

Здесь я спросила у бабушки, можно ли мне вообще не  ходить в школу?

Теперь, бывает, целыми днями я сижу и смотрю в окно. Бабушка не заставляет меня гулять, когда я этого не хочу, есть по расписанию, ложиться спать и вставать по будильнику. Так мы с ней просто живем – не могу сказать, как хотим, — но как можем.

Здесь тихо и почти нет людей. Может быть, это далекая окраина какого-то города. Я не знаю обратного адреса, так что, может быть,  его и нет.

Наш флигель относится к большому трехэтажному дому, который все здесь называют «Служба». Почему «Служба», я не знаю. Сейчас это обычный жилой дом, каким был наш…